Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 159 – Галина Калинкина

Тётка сызнова стучит в двери.

Никак пришёл кто. Не Костик ли? Нет, Костик заходит шумно, празднично. Кого принесло? Страх, он всегда на поверхности, любой внешний повод, и вот сердце встрепенулось, забилось стрекозой в пригоршне. Работаешь в клинике, врагов не знаешь, помимо недоброжелателей; но общая обстановка глумления и форменного издевательства, пощечина здравому человеку, быстро добавляет страху ареста, застенка, слома жизни, что оказался так въедлив в тело, в кровь, в жесты. Нет-нет днём ли, ночью, а прокалывает сердце зобным щупом. Страшно сорваться, не стерпеть рядом ошарашивающих примеров губительной свистопляски и смертельной чехарды, погубить семью своей невоздержанностью, неумением отворачиваться от абсурдности и нацеленности на истребление имярека, насаждаемых большевицким регентством. И ведь, поразительное дело, всякий раз кажется, не он один подмечает нелепицу творимого красной властью. Кажется, от мозолящей глаза несуразности, циничной околесицы вот-вот вскрикнут рядом стоящие, возмутятся. Есть рядом глаза, где то же понимание: всё так плохо, что хуже невозможно. Но наступает и то самое невозможное. И ничего не происходит обрушающего. Большевики делают ещё хуже и, кажется, вот оно, всё – окончательное и необратимое всё, пусть добивают до конца. Дальше жизнь рухнет. Чем хуже, тем лучше – пусть рухнет. Но нет. Миражи не проходят. Дурные сны не оканчиваются. Живы и перевёртыши, и переворот, и массы, принявшие страдания как должное. Навязывается упрощение жизни, быта, отношений. Нормой «рабочее правление» с золотарями в ревтрибуналах. «Опрощенцы» скоро упростятся до акефалов. Перестанут носить запонки, повязывать галстуки, крахмалить бельё, гладить брюки, пользоваться салфетками и фартуками, есть на скатерти, ваксить обувь, потом перестанут душ принимать и чистить зубы, перестанут здороваться по утрам и прощаться на ночь, как принято.

Как жить, если кругом вовсе не то, что есть внутри тебя?

У себя в лазарете он ежедневно и ежечасно видит образчики того, как тип нормального человека переходит в тип туповатого деспота, пользующегося подходящими обстоятельствами для причинения боли безропотному соседу.

Ежедневно и ежечасно наблюдает, как людишки открещиваются от Бога. Сказали, не ходить в храмы – не ходят.

Ежедневно и ежечасно находит случаи отказа имярека от самого себя, факты обезличивания и отрешения, отрицание права на сопротивление. Сказали не праздновать собственных именин и Рождества – не празднуют.

Ежедневно и ежечасно сталкивается со странностью оправдания большевичков, якобы измождённых титанической ношей восстановления государства, ими же – супостатами – нынче, надысь, и третьего дня, искорёженного. Сказали идти в Советы, на митинги, демонстрации – бессмысленно идут.

Вдобавок приметил в себе отягчающую странность, какую обсудить бы с коллегой-эскулапом: с доктором Подснежниковым или профессором Войно-Ясенецким. Но один теперь не в соседях, а другой, по слухам, практикует где-то в Красном Туркестане. А странность, вероятно, профессиональная – ставить диагноз всякому встречному-поперечному – но знание природы странности не облегчает муки от неё. Видишь не санитарку, не повариху-раздатчицу, не кондуктора, не извозчика, а базедову болезнь, панникулит, гемартроз, водянку.