Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 161 – Галина Калинкина

— А я ведь заразиться от Вас хотел.

— Снова спутали. Здоров, чего и Вам желаю.

— Нет, не в смысле болезни. Хотел воздухом наивной веры подышать. Может, и сам подхватил бы, как инфлюенцу. Вот вам-то, верующим легче на свете живётся. А каково атеисту сносить нынешнюю вакханалию? Если задуматься, то почему отдельному человеку должен Христос достаться? Подарите Христа всем поровну.

— Поровну это не ко мне, батенька. Это к Советам.

— Да, но они с Христом не знаются.

— Зато Он о них наслышан.

— Думаете? Сейчас у писчебумажного магазина Аралова газетку «Буревестник» приобрёл, анархистского толку. Прежде политических новостей не сыскать. Нынче одни политические новости, да какие – апокалипсические. И против церковников пропасть всего.

Профессор украдкой взглянул на газету. Так и есть, за 1918-тый год, это нынче, в двадцатом-то. Да и бумажный магазин Аралова давно переоборудован то ли в лавку потешных огней, то ли в контору пистонной фабрики, не торгуют там газетами нынче.

— Всё декреты, манифесты, резолюции. А объявлений о знакомствах с дамами, так сказать, и нет-с. Зашел намедни в цирюльню Саккалы на Варварке – ни одного приличного выражения лица. На Петровке в монастыре музей анатомический открыли. При Наркомздраве или Наркомземе. Позади бывшего цветочного Ноева, знаете? Не забегали, нет? А вот стоит забежать. Навроде кунсткамеры. Там и крысы проспиртованные, и акефалы, и алкогольный делирик, и убитый фальшивомонетчик, и двухголовый новорождённый. И мощи святителя Иосоафа. Матросы с комиссарами вынули органы из мумии святителя. Теперь вот в музее выставлены. Двести лет старик Иосааф лежал в склепе нетленным. Естествоиспытатели, а кто большевики, как не естествоиспытатели, пришли и вынули, ничтоже сумняшеся. Как, впрочем, всё иное они и исполняют: без раздумий. Старца из склепа, и сердце из тела, ха-ха…ха-ха. Тем самым и подтвердили правду, глупцы: живо сердце, не развалилось в труху. Теперь в банке плавает. А людишки-то в музей бегают к мощам прикладываться. Их просвещают, мол, труха. А они прикладываются прямо в экспозиции. Любопытно! Любопытно! Сходите. Я даже в дневник свой записал случай про Иосоафа. Веду, да-с. Анонимный. От мамаши прячу, от сестрицы тоже, все их гадости ежедневно записываю, чтобы, так сказать, предъявить в острый момент. От них прячу, а вот чужому кому-нибудь показал бы. Вот Вам, к примеру, доктор, как коллеге. Там много занятного.

— Увольте.

— И о случаях в бане пишу-с. Чего не случается у санврача, ну, вам ли не знать, ответственная должность, не синекура. Голые, как надоели голые! Снятся, преследуют. А я ведь застенчив от рождения. Да, кстати, вот такое наблюдение: в моечной товарищи из общества «Якорь» – ну, чекисты – такие же дебелые, бекленистые, как попы красные. То ли баптист, то ли комиссар. Креста-то нет. Чекистики не бедствуют. Пипифаксом подтираются, таким, знаете ли, мягким, в брошюры сплетённым – отличная, заграничная вещь. Служивый при погонах… из постоянных… с собой пипифакс носит, в портфеле. Варфоломеев – прихожанин нашей бани, ой, то бишь, мой давний клиент. Его, видите ли, после парной расслабляет. Меня тянет подурачиться: стащить брошюрку или порты запрятать, устроить ему. Хотя всё бессмысленно, бессмысленно и где-то даже губительно. Они моются, моются, но никогда не смоются. А душевнобольных развелось немыслимо. Один вот и в наши бани захаживает. Встанет за углом сушильни и подглядывает за мужским населением. Уж я его гнал, гнал. Сбежит-с, а после, глядишь, опять ордерок достал или иными путями проник. Ну Вам ли объяснять, коллега. В нынешнем-то сюрреализме не мудрено свихнуться…ха-ха… Недурственно, недурственно, не найдётся ли ещё сухарика у любезной хозяйки?