Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 164 – Галина Калинкина

Буран не унимался.

Док ехал в обнимку с затихшей Адькой и не предполагал, как близко висит над ними с козой ничего не знавшая о них вчера или даже с утра смерть.

«Дрова достали. Соли нет. Ждём новые завозы. Когда б давали свет, не так страшны б крещенские морозы. Но света третий день ни у нас, ни у швецов. Вот пусть сидят в темнотище, не баре – что ни на есть пролетариат, пущай не жалятся. Во флигель-то проводки из Большого дому тянутси: тута нету и тама не будеть. Мученья с арифметикой кончились и даже жалко. Не до уроков всем стало. И видятся редко, и грустят часто. Нынче морозит знатно, то и дело на веранде и в зале скрипит дерево. Баринька говорит, дом превозмогает. Он и сам, баринька, чтой-то превозмогает. Молчит много. Разве можно человеку столько молчать? Завшивеет. Можа серчает за капусту? Всё квашенка да квашенка. Хрусчатая, но и хрусчатая надоисть. И как быть с ими?

Вот и Липино сердце превозмогает.

Сердушко, ты моё сердушко, плачет Липино сердушко. А что плачет, само не знает. А если и знает, то вам не скажет. А вот придёт один человек – ему откроется. А он всё не идёт и не идёт. Пост Великий грядёт. Дожить бы до тепла, как старухи говорять. Вот храпоидол не дожил.

Помер Супников.

В снегу замёрз квартхоз.

Пурга ныне дикая.

Дома староверов слободских жёлтыми карточками пометил. Ночью караулил, чтоб не сымали. ЧеКу на утро ждал. А до утра не дожил. Сперва за тиф приняли, так нету тифа. Потом на «испанку», но и её, проклятой, нету. Ослаб, да замёрз. Истощился. В округе кажуть, как собака жил, как собака сдох. «И будет как тот пёс чёрный с глазами огня, тащивший голову по земле».

В приютской церкви на Святках разбой учинили. Поп, должно, чуть не преставился. На рынке сказывали, демоны евоную службу вели: петух, козёл и медведь. А барынька разузнала, мужики пьяные изгалялись. И страх ныне люди потеряли, и совестью не обзавелись. Чумеет народ. Злыдари, нелюди. Нешто не покарает? Эй, Господи, Ты судия праведный, и крепкий, и долготерпивый, и не на всякий день наводящий гнев. Если вы не обратитесь, Он меч Свой начистит; лук Свой Он натянул и приготовил его.

В слободке и того веселее сделалось.

Ваньке Пупырю прачка отставку дала, коза-трёхлетка у ей пропала через того Ваньку. Эх, по нынешним-то годинам, когда мышей продают, коза – цельное приданое. Сгибла козочка, видать, в метелях. Либо выкрали, да продали. Ваньку по слободке теперь не Пупырём кличуть, а «козы барабанщик» или «коза отставная». Ванька тот злющий ходит, ууу… не попадайся под его глаз, пригвоздит. Дочь Вавилонова, Миррка-опустошительница, с Аркашкой принародно путалася, доколе не случилось одно лихо. А Дарка смурной ходил на ихние собрания. Как дрова пилит во дворе, так на наши окна пялится. Лицом тёмен. Но заходить не заходит. На рынке фунт чаю теперича в тысячу двести рубликов выйдет, масло за три тысячи перебралось, соль – под полтыщи шла бы, да вовсе пропала. Коробок спичек – малость такая – и та за сто рублей продаётся. А на днях на базаре облава случилась. Ух, страшно вышло! Чудикам всего не сказала, а то больше не пустят. Налетели красные конники в шлемах – полукони, полулюди – свистят, орут, шашками сверкают, как молниями Илья Пророк, того и гляди порубают. А всё говорят, время не прежнее, а сами как царские казаки и того страшнее. На двух выходах засады поставили и проверяли всех набившихся. Покупателей выпускали, продавцов – щипали. Теперь одного от другого отличить хлопотно будеть. А всё ж таки: у кого ложка серебряная, а у кого бочонок солонины да сала брус; один «исусик», а другой – барыга. Усатый казак ощупал так, что рёбра теперича ноют. Так и от Липы дождался: сунула кулаком в нос: не лапай. Слава Бога – в храме, слава чёрта – в сраме. Ох, бяжала после… Всё в низинку, в низинку, к речке по льду, боялась, расшибстись.