Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 162 – Галина Калинкина

Профессор поспешил на кухню. Взял блюдечко с сухарями. Но возвращаться не торопился. Прислонился к ледяному стеклу. Окно кухни выходило на узкий внутренний двор, куда из нескольких зданий выливали нечистоты и выкидывали мусор. Теперь среди двора, как в карстовой пещере, вырастала сталагмитовая горка, скрепленная льдом и низкими температурами. Страшно представить амбре, ожидающее окна внутреннего дворика весной. Амбре напомнило в ноздрях тот дурной запах, что шёл от фальшивомонетчика, привезённого на днях в Шереметьевский лазарет. Бальзамировщикам морга поручили люди из власти положить фармазона в формалин крепкого расствора. Но убитый раствору не выдержал, разложился на вонючий прах. Не вышло противопоставить Иосоафу. Почему-то историю, о какой третий день говорят в лазарете, передавать Черпакову совсем не хотелось.

Ледяное стекло дало облегчение на минуту, но едва профессор отпрянул от него, виски снова стянуло железным обручем пялец. Казалось, мигрень сворачивает мозг в плотный бараний рог, в тугую пружину. Хлопнула дверь. Промелькнула надежда: мордофиля не дождался и ушёл. Но, оказалось, вернулась Феня-прислуга и тут же визгливо принялась докладывать Прасковье Палне на примере бывшей колониальной лавки, как нынче обстоят дела с ценами на провиант. Леонтий Петрович вернулся в кабинет, забыв блюдце. И Черпаков не вспомнил о сухарях. Сидел и улыбался.

— Не слыхали Вы о случае в Ерденевской слободе? Там объявился сдвинутый: пугает девок. Таится в тёмном месте, а нынче светлого не сыскать, тьмы-то во всём предостаточно. Подпустит поближе и ошарашивает, ну Вы, разумеется, догадываетесь, коллега, хи-хи-хи. Распахнётся и собирает триумф. Голые! Как надоели эти голые! Девки врассыпную, одни пугаются, другие грозятся, а есть, говорят, и какие мило смущаются, всхахатывают и глядеть остаются. О, нравы, нравы! О, инстинкты! Барышень нынче не осталось, одни девки срамные. Всеобщая относительность. Да к тому же большевики отменили категорию стыда, как буржуазное понятие. И ведь не сезон. Обычно обострение у парафиликов весною. А в стуже такой…бырр… Еле добрался до вас по морозцу. Славные нынче морозы стоят, как от сотворенья мира. Дров на них много уходит. Чем топитесь? Один знакомый приспособился дрова на кладбище добывать. Там даже по наряду выписывают. Работа ваша, сами пилите. Так он то берёзы спиливает, то кресты. Берёзы хуже идут, сырые. И пилить тяжелей, и топить дымно. А вот кресты… У нас в прачечной ордер на угольную пыль получить можно, и на кизяк. Гуманно, да? Откуда здесь кизяк, встаёт вопрос. Горит неплохо, но вот запах дурноват, навозцем, полынью несёт, другом степей, неумытой Россией. Надо же, пришёл к вам без четверти час, а теперь только полдень набёг. Время будто убывает.

— А об сухарях-то я запамятовал… – припомнив, профессор с облегчением выбрался вновь на кухню.

Здесь ни тётки, ни Фени, ни сухарей. Нашёл початую берестяную коробочку с яблочным повидлом. Прихватил повидло. Передохнул пару минут, уф, с чем только в практике сталкиваться не приходилось. Но вот когда так близко наблюдаешь, как в народе говорят, «накрыла младенческая», не по себе становится. Прислушался к метели за окном и собственной головной боли, вот мигрени откуда – буран подступил. Скорее бы «милый собеседник» выговорился и оставил в покое. Негативная симптоматика у гостя на лицо. И будто преморбидная черта ощущается. Куда вывезет? Дело в обстоятельствах. Любопытно. Ну, должно быть, скоро то, для чего он пришёл. Хотя вполне возможен и бесцельный визит.