Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 166 – Галина Калинкина

На неделе Лавр наравне со всей музейной братией выполнял «снеговую повинность», выходил на дежурство по охране музейного здания, на распилку дров, на разгрузку угля. Ребенком его берегли ото всего. Кутали и нежили. Соблюдали, ограждали и защищали. Заставляли часто мыть руки. Ежедневно требовали полоскать горло, то и дело проверяли, не вспотел ли. Затыкали уши ватой, во избежание. Не разрешали откусывать мороженое, позволяя есть кофейной ложечкой. Долго хранили в комоде кружевное платье и чепец, в какие одевали его в младенчестве, словно девочку. И несмотря на пригляд матери, кормилицы, няни, отца, тёток и дядьёв за ним, младшим из Лантратовых, жизнь и тогда время от времени устраивала ему проверки, каверзы и ловушки – пополняла его «коллекцию происшествий». К чему готовили его родители? К идилличной, неомрачённой жизни, какой, в сущности, не бывает.

Теперь восстанавливается баланс: забраны точные приборы из рук и вложены в них примитивные инструменты – кирка, лом, лопата. Жизнь поставила в шеренгу землекопов, уравняла, указала место. Рядом с ним в шеренге боевые, дерзкие, фанатично предприимчивые – полуживые и весёлые, хвалили новый порядок, рулевой разворот, поднятие старухи-страны на дыбы, воспевали идеи единения и коллективизма. Маниакальные изобретатели бредили утопическими идеями о всеобщем равенстве и братстве, о коммунистическом союзе молодёжи где-нибудь в Тороро. Не опуская глаз на собственные латанные-перелатанные валенки, готовы терпеть изнуряющую боль в желудке, голодные обмороки, обмороженные пальцы, бессмысленные поручения и повальную, разлагающую умы и души ложь. Чего ради? От бессилия что-либо изменить? От привычки подчиняться? Из желания геройствовать? Из фанатизма? Или от пустоты души и неимения того нещечко, где должна залегать у человека вера в Высшие силы?

Будничное иезуитство, полуистина и чудовищные искажения не могли оставаться незамеченными даже фанатиками перемен. Но в присутствии весёлых невозможно заговаривать о здравом смысле, замысел общественной идеи перекрыл представления о совести, человеческом достоинстве единицы. Навязывалось всякое начинание донельзя запутанным и усложнённым. А если кто из старых работников музея изначально предлагал пути упрощения, облегчения, пути логики и разумности, сразу же от веселых получал ярлык «бывшего» – демагога, дискредитанта новин. «Бывший» немедленно подвергался обструкции, падал духом, потому как коллективная обструкция грозила личным крахом.

Перед Сретеньем музейных служащих отправили в Марьину Рощу на работы по расчистке площадки у бывшего немецкого, ныне красного компрессорного завода. Погнали пешком. Ни вьюги, ни метели, и мороз слабый в тот день, но с ветром. А когда, выстуженные, обожжённые на ветру, оледенелые до хрустких колючих слёз, доплелись до места и принялись срывать кочки, разбивать наледи, оказалось, у завода есть свой «снеговой отряд», и музейщиков с колами и лопатами тут не требуется. После Сретенья бросили на расчистку трамвайных путей перед резиновой фабрикой в Богородском. Когда дошли и встали по двое, когда намахались лопатой, выяснилось, работников местной фабрики тем же утром отправили на расчистку снега перед музеем на Малой Знаменской. И кто тот большой и умный, из высокой башни, не спящий ночами, сочиняющий планы по «снеговой борьбе» в городе? Кто передвигает, и с каким сердцем, истощённых людей, не привыкших к ежедневному физическому труду, служащих искусству, кто переставляет человеков, словно пеших воинов чатуранга? Неужели сделать ничего нельзя на Руси, кроме как через Распятье?