Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 168 – Галина Калинкина

В подвал никто не спускается, не видит, как его обитатель иногда зачитывается, удаляясь из эры красного огня, переходит в эру огня тихого, света утешающего.Тихий свет – дар и благодать, точка начала бытия, какого не даёт огонь яростный. В свете тихом время – всё: и горение свечи, закапавшей форзац, и продление теней от стены до стены подвала, где обитатель, промерзая до состояния оцепенения, но и забывая о холоде, разбирает старославянский, как бормочущий монах, пишущий книгу: «Яко агнец непорочен, от раба заколение прият, убивающаго тело, души же коснутися не могуща. Да плачется убо злыи властолюбец. Ты же радуяся предстоиши Святей Троице. Молися о державе сродник твоих, благоугодне быти, и сыновом русским спастися».

Там жив Бог.

Там не важно, какая погода на дворе.

Потому что Бог и есть Мир, Двор, Погода и Время.

За спиною громко и радостно закричали.

Обернулся, музейные машут лопатами, как киверами, едва в воздух не бросают. Сверху из Богородского вниз на Ростокино медленно сползает по едва расчищенным путям трамвай, помогая себе низким отбойником, нацеплявшим по углам порядком наледи. Возле фабричного входа трамвай тяжело встал, высадил рабочий люд и взамен принял народ с лопатами и ломами. С подножки трамвая Лавру кричали: «Лантратов, Лантратов, беги скорее, уйдёт же». Через призывы и скученность вошедших пробился парнишка в куртке-норфолк, соскочив со ступеней, пошёл навстречу Лавру. Ещё не разглядев улыбки на лице, Лавр узнал знакомую походку и быстрый шаг: Котька! Евс! Состав, медленно разгоняясь, нагнал сперва пассажира, сошедшего последним, потом человека, облокотившегося на лопату и с ответной улыбкой поджидающего пешехода. Наконец трамвай разогнался на спуске, на скорости, с трезвоном и креном завернул по излучине влево, тужась на подъём в сторону Сокольников. Пассажиры с задней площадки едва успели заметить, как обнялись двое: тот, в «норфолке», да второй с лопатой, и разом пошли по путям, словно отчаявшись ждать следующей ходки стоявшего из-за заносов транспорта.

Евс ехал в слободку к часовщику Гравве, по отцовой просьбе вёз часы в починку. И после визита к Льву Семёновичу собирался наудачу зайти к Лантратову, надеясь застать того дома. Крики входящих в вагон привлекли внимание, успел выскочить, пусть раньше на пару стоянок. Теперь, прихватив лопату, они шли вдвоём посреди заснеженного леса, где деревья в инее походили на страусиные султаны гусарских киверов. За спиной давно отгремел одинокий трамвай, далеко впереди тащилась нагруженная телега. А рядом, вокруг, белая тишина, редкий момент передышки большого города.

— Нна салотопленный прёт.

— Вряд ли. Встал завод.

— Осенью работал, когда тты меня от «гудзонов» отбил. Со свиными ттушами ехали…

— Помню. Ты знаешь, в «снеговой борьбе» есть одна добродетель: работа даёт очищение. Столько в последнее время ненависти и отвращения накопилось. Боюсь, не справиться.

— Тты прежде нне был замечен в человеконенавистничестве.

— Меня коробит от них. Они весёлые, понимаешь, Евс?

— Видеть весёлых врагов нневыносимо.

— Даже не в том дело. Весело уничтожают, понимаешь? Им нравится, понимаешь? Весело и нравится! Убивают всё: книгу, икону, родину, человека.

— Ттут твоя правда. Хорошую книгу невозможно купить! Неделю выбивал ордер в Наркомпросе на ппособие по черенкованию. От Аптекарского огорода, не в личном ппорядке. Выбил. Так в книжной лавке и на сскладе одни брошюры про Ленина и от Ленина.