Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 170 – Галина Калинкина

У Гравве долго не отворяли.

Звонок оборван.

У входа мусор. Настойчиво стучали в двери. Вокруг ни души. Двор в сугробах, как после раскопки окопов и брошенных брустверов.

— И ничего мне не проще. Я ей открыться не могу.

— Ппочему?

— Потому! Сам позвал жить в доме. И тут нате вам: я Вас люблю. Какой у неё выбор? Уходить или в мою комнату переселяться?

— Вздор!

— Не вздор. Скажу ей про любовь, а услышится, что попало.

Внутри квартиры стукнула дверь, приблизились шаркающие шаги. За пришедшими наблюдали в почтовую прорезь. И тут же слабый голос:

— А… Костик? Сейчас, сейчас.

Шаги прошаркали обратно и снова вернулись.

— Не ушли?… Входите, молодые люди. Не боитесь дома городского сумасшедшего?

— Доброго здравия, Лев Семёныч. Ппоклон от папы.

Часовщик тёмным захламлённым коридором провёл гостей в небольшое помещение непонятного назначения: всё забито часами, настенными, каминными, напольными, хронометрами, хронографами. Поражал диссонанс между полами, мебелью и коллекцией. Полы жутко запущены, мебель заляпана, скомкано постельное бельё на диванчике, при том ни пылинки на часах. Часовщик запустил молодых людей вперёд, сам выглянул в коридор и плотно прикрыл дверь.

— В следующий раз попрошу заходить с «чёрного хода». Мне оставлены две комнаты, а контора занята «уплотнителями». Бывший водовоз проживает с парализованной старухой. Он главным входом пользуются. Всего водовоз, всего водовоз. Не краском, не комиссар, виглер меня задери! Люди мирные, уживаемся.

— Лев Семёныч, слышал, у Вас кколлекцию экспроприировали… А тут…

— Разве здесь коллекция, Костик? Не смешите меня, дитё. Лучшее забрали. Кое-что припрятал. А кое-что натаскал из чужого и брошенного. Вот кончатся большевики, выйдут Цивилёвы и Капошанские из «Бутырки», а я им часики их, пожалуйте, в лучшем виде. Даже подновил. Вот такая анкерная вилка. Но имею ощущение, что и эти остатки отберут. Вам не знаком мир московских помоек, молодой человек?

Гравве обращался к Лавру, по черепашьи выдвигая и задирая голову из обтёртого френча, как из панциря. При том, казалось, старое, согбенное его тело уходило под широкие подплечники, и на поверхности оставалась крошечная голова с курчавой шевелюрой. Как беспомощный старомодный старикан со стрекозиными глазами находит себе место в каннибальской эпохе, непонятно. Надень на него крылатку с суконной пелериной, отвори двери и, кажется, он сядет в фаэтон и отправится на починку часов в дом Хитрово, к самому Пушкину.

— Чудом застали. Тороплюсь по делам. Давайте «Vacheron & Constantin».

— Откуда ззнаете, что «Vacheron & Constantin»?

— Мне ли не знать, что носит профессор Евсиков – мой бывший сосед. На крышке циферблата должна быть царапина, примерно, как четверть второго. Ну вот, что я вам говорил. Вот и царапина. Тут работы на пять минут. Такие механизмы не ломаются по пятьдесят лет. Прошу обождать.

Часовщик вышел и плотно прикрыл дверь за собой. За стеной, кажется, произошёл короткий невнятный диалог, и тут же восстановилась тишина, нарушаемая тикающими из шкафов, со стен и пола часами. И несинхронное тиканье стрелок походило на шелестение дождя в осеннем мрачном лесу.

Хозяин спешно вернулся к захваченным атмосферой гостям.

— Дорогой Костик, кланяйтесь отцу, кланяйтесь. Он пользовал моих девочек – Веру, Надежду, Любу – крохотных кудрявых куколок. Девочки росли, я подсчитывал, сыграть три свадьбы – разорение! Если продать три экспоната, самых дорогих, раритетных, из коллекции, выкручусь. Теперь ни девочек, ни раритетов, ни свадеб. Как глуп человек! Как поспешен и самонадеян. Бедная моя Любонька, единственная уцелевшая, с того страшного случая не в себе. Ведь нельзя же по доброй воле к ним перейти? Может статься, выздоровеет калечная и сыграем польку с еврейским оркестром. Ну-с… Смазочное масло из-за испарения совершенно улетучилось. Эти часы увидят то, чего мне не суждено увидеть, за ход ручаюсь, безелем клянусь.