Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 173 – Галина Калинкина

Три дня назад в Политехническом шёл поэтический вечер с непонятным названием «Чинари». Свои стихи читали несколько молодых, входивших в моду, поэтов. Зал битком. Публика принимала «на ура», свистела, гоготала, стучала ногами, аплодировала. Публика биссировала и вызывала каждого из чтецов по нескольку раз. Поэта Сашку со сцены и потом в фойе из зала выносили на руках. А он плыл нетопленным коридором, распластавшись звездой, словно в морских волнах, а не в волнах славы, и громко декламировал:

Конь бил гривой торопливой, говорил – я съел бы щей.

Я собранья председатель, я на сборище пришел.

— Научи меня Создатель. Бог ответил: хорошо.

Повернулся боком конь, и я взглянул в его ладонь.

Он был нестрашный. Я решил, я согрешил,

значит, Бог меня лишил воли, тела и ума.

Ко мне вернулся день вчерашний.

В кипятке была зима, в ручейке была тюрьма,

был в цветке болезней сбор, был в жуке ненужный спор.

Ни в чем я не увидел смысла.

Бог Ты может быть отсутствуешь?

Несчастье.

Нет я все увидел сразу,

поднял дня немую вазу,

я сказал смешную фразу – чудо любит пятки греть.

Свет возник, слова возникли, мир поник,

орлы притихли.

Человек стал бес

и покуда будто чудо через час исчез.

У «черного входа» Сашку поджидала Дина, прежде сидевшая в первом ряду. К пепельным волосам дивно шла голубая мерлушковая шубка – она это знала. Когда овации стихли, и публика расходилась, в морозную звёздную ночь узкой дверью вышли двое, притихшие, смущённые. Неожиданное касание вызывало большее смущение и большее желание снова касаться. Руки встретились и не размыкались, не искали случайности. Дине что-то холодное и жёсткое мешало в руке, державшей её пальчики. А когда Сашка чуть крепче сжал ладонь, девушка вскрикнула.

— Номерок! Я забыл сдать номерок.

— Вы и пальто не надели. Я не заметила.

— Сам не заметил.

Поэт побежал обратно и через минуту вернулся в накинутом пальто с просунутой рукой в один рукав, с небрежно повязанным жёлтым шарфом вокруг шеи. Оделся, убедившись: не ушла. Девушка снова вытащила руку из муфты. Шли медленно, нарочно не стали ждать трамвая, искать попутные сани. Через Китай-город выбрались на Солянку и пошли к набережной Яузы. Профурчал за спинами и сбоку автомобиль, прошарив по карманам фарами.

— Я приезжий. Приехал на пару дней и вот задержался на три месяца.

— И хорошо.

Кое-где себе под ноги светили фонари. У некоторых зданий то на чётной, то на нечётной стороне набредали на дежурных, стороживших стены, камень, непонятно от кого и в случае ночного налёта вряд ли справившихся бы с накатчиками.

— В Петрограде у меня матушка. Мы очень скромно живём.

— Так и надо жить, должно быть. А я дурно живу.

Морозы, наконец, ослабли, домам ничуть не дав оттаять, но позволяя пешеходам легче дышать на воздухе и проще добираться из одной точки снежного, оставленного транспортом города, в другую.

— Я ведь совершенно безбытный.

— Пусть так.

Шли в основном по середине улиц, тротуары не наблюдались с начала зимы. Сугробы доставали до окон первого этажа и почти закрывали собой парапет вдоль русла реки. Лёд на реке стоял крепкий, незыблемый, утверждавший вечную мерзлоту и невозможность тепла здесь, в северной лесной стране.

— Он не отпустит тебя.

— Зачем о нём?

Дошли до моста через Яузу. Мост не расчищен, ступени погребены под плотным настом, но возле перил с той и другой стороны протоптаны узкие дорожки. Мужчина пошёл вперед, перехватываясь на перилах, ведя за руку девушку. Дина в модельных сапожках то и дело скользила и впервые жалела, что не носит валенок. На середине моста они встали.