Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 189 – Галина Калинкина

Филипп повернул бревно на козлах нераспиленной стороною. Левой рукою в сосну упёрся, правой пилу за спил зацепил и начал водить в одиночку туда-сюда, упорно, не отрываясь, пока не хрупнула древесина. Сорвалась пила вниз, едва сам не рухнул за нею. Половину полешка расколотил на колоде, вторую – вместе с пилой в сарае пристроил. Тужурку надел, нагрузился полешками под подбородок и победной поступью направился к терраске. С порога пахнуло жареными картофельными оладьями, чистыми полами и одновременно чем-то сладким. В дверях встречала улыбающаяся Липа.

— Намыла? Деревом пахнет!

— А ты не пачкай, скидай сапоги.

— А дрова куда?

— В угол. Уснула наша-то. Видать, горячка у ей.

— Малины бы. Да порошков.

— Молока бы с мёдом. Завтра на базаре раздобуду.

— Да, для малины не та пора.

— Не та. Бревна-то где брал?

— У летницы.

— Чай, не в станице – в Москве. То не летница, а сарайка.

— В сарайке брал.

— Ох, лихо моё тошно, тама швецов дрова-то.

— Распилил уже.

— Распилил! Наши вот на терраске свалены.

— Обратно что ль несть?

— А и не убудет с их. Токо чудикам, чур, молчок! Нето обратно снесуть, сознательные.

Нынешним воскресением немало народу в храм натекло.

Пора бы за долгие годы службы привыкнуть: прихожан по воскресеньям больше, чем по будням. И всё же обидно, разве в будни меньше Господу любви требуется? Каждый день, каждый час мыслите о мирском, так мыслите и о церковном! Нет никого иного, любовь к кому была бы столь долгой. Ведь один может сказать, не видим Христа столь же давно, как давно услыхали о Нём. И тут же другой мог бы ответствовать: «Я в Господе и Господь во мне». Найдётся ли ещё столь вечная, столь прочная любовь?

Четвёртый год пугают души людские краснозвёздыми богатырками, кожаной бронёй, галопом кентавров, а люд истерзанный алчет тайн святых. И всякий раз, выходя, из Царских врат, вглядываешься в храм, кто есть? Есть ли? Не разошлись до времени? И сердце сожмётся, затрепещет, отомрёт – пришли, не оставили. Стоят по левую руку от тебя кафтаны да косоворотки подпоясанные, с правой руки – сарафанное царство белоплаточниц. И у тех, и у других, как водится, лестовки в руках. И одним махом точно в нужный момент вылетают из-под руки лоскутные подручники, цветные поляны стелются. Пол храмовый зацветает алым, изумрудным, лиловым среди чёрных фигур. И третий, и шестой час тут отчитают, и проскомидия пройдёт на пяти просфорах, и литургия оглашённых пропоётся, и верным литургия отслужится, и помянется Исус на суде и распятия Его час, и огласятся живые и мёртвые Церкви Христовой, и песнь Херувимская – иже херувими тайно образующе, и животворящей Троице…– прольётся слезами и умилением, и Великий ход свершится с перенесением Даров, и Символ веры прочтут, и евхаристии черед наступит, а сердце всё не успокаивается, прощения ищет, жертвы покаяния, отпуста, и отрады через него.

И свеченосец, и псаломщик, и клиросные на хорах, и звонарь, и диакон, и миряне – все есть единая братия со священником, отдающая долг свой по древнему уставу. Строго размеренное действо идёт единожды заведённым порядком, как Крестный ход, единожды запущенный по часовой стрелке. И миряне, сами чин зная, ожидают кротко следующих партитур, чуть замешкайся причт. Умиляет их зоркий пригляд, пусть всё по чину, пусть, как вчера, как прошлым годом, как прошлым веком, чтоб как у дедов и прадедов. Пронимает до слёз их истовое роптание на нововведения.