Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 187 – Галина Калинкина

И дней без солнца много. И вечеров без света не мало. И с дровами перебои. Но так, чтоб замерзали совсем, не скажешь – у других лучше ли? И всё же Вита мучительнее всего переносила зиму: холод – хуже голода, а тьма – хуже холода.

Сегодня нездоровится, Вита лежит у себя. Домашние всполошились, не расхворалась бы всерьёз. Лавр собрался с Костей Евсиковым в храм, перед уходом постучался, спрашивал не надо ли чего. Вита про себя капризничала: останься, останься, но вслух сказала: вздор. Слышала, как проверил печь в зале, обогревавшую тыльной стороной прежнюю родительскую спальню – нынешнюю комнату Виты. Печь гудела, нагоняя тепло. Потом постоял под дверью, потоптался, собираясь что-то спросить. Больная из-под одеял прислушивалась к звукам и шагам. Не зашёл. Досада. Из нескольких обязательств выбирает более веское. Он всегда поступает правильно. Всё верно, не быть более трёх недель в храме – отлучение; не прийти на встречу к другу – не сдержать обещания. А прочее незначительно. За больную почто переживать, день-два и недомогание отступит, пройдёт лихорадка, и горло прекратит саднить.

Вита в носках и пуховом платке поверх сорочки выскользнула воришкой из постели; не застала бы у окна Липа. По узкой, едва протоптанной тропе, меж свежих сугробов шёл в другой конец улицы Лавр Лантратов, и ничто не подсказывало ему оглянуться. Ну и пусть. А за ним, кувырком, поскользнувшись в калитке, вскочив и надевая на ходу телогрейку, бежит девушка-солдат в ватных брюках. Окликнула. Догнала. Вместе зашагали и скрылись из виду. Ну и пусть. Ну и пусть.

Липа вызвалась ухаживать за хворой, в церкву не пошла. Укрыла ватным одеялом, следила, чтоб третий стакан чаю с бортняжным мёдом больная выпивала горячим. Предлагала за хворую земные поклоны класть: Вита станет молитву читать, а Липа за в пол кланяться. На смену Липе приходил Подопригора, из-за двери справлялся о самочувствии и пытался рассмешить. Филипп после Масленицы часто наведывался в дом Лантратовых, всё время находя предлог. Вот теперь вместо Лавра собрался в сад на распилку брёвна, вырученного по случаю. Филипп пилит и рубит. Найдёныш стряпает на кухне. Там тепло и пахнет ванилью. Третьего дня отыскалась в поставце затерянная коробочка ванильного сахару и теперь сладкая пыльца по щепотке добавляется в незатейливую пресную выпечку. Не столько во вкусе дело, сколько в памяти запаха. Ванилью пахнет в счастливых домах.

Вита грелась жаром печи, одеялами, вниманием и воспоминаниями о прежней радости. Неимоверные перемены, фатальный перелом с потерей семьи на пороге совершеннолетия – будто сухая строка чужой биографии. Но мысли-вспышки о доме Неренцевых, Рождестве со свечами на ёлке и фигурными пряниками, о летних выездах в Лосинку на дачи, о сборе первых ягод: жимолости и земляники, о выпечке ватрушек, саек, именинных пирогов, мысли о приятном, как о леденце-петушке, запахи варения и ванили – запахи безмятежности – убаюкивали, обещая невозможное. У неё внутри не зажило, а просто сама она зажила по-другому. И Господу несла свою вину за обиду, за непонимание Его замысла и своего смысла жить. И мама в полудрёме пришла, что же ты, девочка, не живешь? Мы живем, смотри, смотри.  И она смотрела, но почему-то не видела папу. И мамино «мы» оставалось не прояснённым. Глаза слипались, сон обещал тепло, сытость и мягкий свет вечерних комнатных ламп, отходящего ко сну, открытого настежь дачного дома. Сон обещал выздоровление и воскрешение милых лиц. Сон обещал духовитый земляничный сквозняк, розовую пенку, мамину тёплую ладонь.