Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 200 – Галина Калинкина

Даже восклицание m-me Сиверс и её изумление Вита пропустила мимо ушей, не отрывая взгляда от лица гостя.

— Вам нехорошо? – Лавр настойчиво переспрашивал. – Вам не хорошо?

Кому здесь нехорошо? Кого они спрашивают?

— Я усадил жену, и мы проговорили два часа к ряду. Тогда всё стало ясно и с её, и с моей стороны. Продолжительное время я ищу двух людей, одного из которых моя жена видит по крайней мере раз в неделю. Непредставимо. И вот мы здесь. Мне приходится перемещаться с осторожностью. Поэтому ночь, сад.

Ну, что же? Что он тянет? Почему замолчал?

— Вы действительно похожи на маму. Потому что Вы не похожи на отца.

Вот, вот, всё понятно, кому здесь плохо. Вита стала медленно оседать, сползая со стула.

Лавр успел подхватить девушку на руки, тело заваливалось в его сторону, и если бы юноша не вглядывался в лицо Виты внимательнее остальных, не упредил бы падения и не удержал бы её на весу. Тут же вскочили Сиверсы. Девушку перенесли на оттоманку. Налили воды в стакан. Пытались дать пить. Но Вита не разжимала губ. И только Липа сидела без движения за столом. Она ничего не поняла из того, что происходит. Кто эти люди? Зачем пришли? Почему Вивея лежит в обмороке? Найдёнышу не терпелось немедля задать все вопросы Лавру. Но Лавр не отходил от оттоманки, и гости крутились возле. Делали совершенно бесполезные предложения. Липа набрала в рот остывшего чаю и подошла с надутыми щеками. Наклонилась над лежащей и прыснула в её лицо изо рта. Ресницы дрогнули, Вита открыла глаза.

— Папа. Я видела папу. Он в белом саване.

С самого утра к Лантратовым привели Толика, просили присмотреть.

Протодиакону и иерею требовалось отбыть по делам почти на весь день, до начала вечерней службы. Уговорились об аудиенции по церковному уложению с архиепископами Мелетием и Илларионом. А Толик сам запросился к своему другу – Лантратову. Лавра не застали, тот спозаранку ушёл в музейное бюро. Зато Вита осталась дома, так и не собралась выйти в приют, чувствовала слабость, не до конца справившись с недомоганием. Мальчика радостно встретила Липа, тут же принялась кормить постным сахаром и манной кашей с мёдом, приготовленной для поздних гостей. Толик игрался на кухне возле печки. Гости спали в бывшей детской. Вита выходила на голоса, приветила Толика, проводила протодиакона и, вернувшись к себе, задремала, до того всю ночь не сомкнув глаз после известий Бориса Сиверса. Под щекой её лежал вскрытый мятый конверт.

«Доченька моя. Девочка. Это письмо придёт к тебе с оказией. Не называю имени почтальона. Но можешь быть уверена в исключительной порядочности и основательности его. У тебя, вероятно, возникнут вопросы: почему я здесь, где я есть. И почему он там, с тобой. Так надо. Всего письму не доверишь. Поверь, только исключительные обстоятельства и соображения целесообразности принудили моего друга, а я стану называть его моим другом, поскольку именно так называть даёт право то чувство, какое возникает между мужчинами при выказанной взаимовыручке в минуты крайней опасности, так вот, исключительные обстоятельства принудили моего друга покинуть нас и появиться перед тобой.

Письмо, какое ты держишь в руках, добавит тебе горя. Потому что я знаю, сколько горя тебе пришлось пережить. Мы потеряли маму и Алика. Мне горькую весть привёз восприемник твоего брата, капельмейстер. Тем же вечером я хотел застрелиться. Но потом устыдился, христианин не должен повторять предательства своего Бога. Его не раз предавали. Нет, я не лезу на рожон. Я просто перестал беречь себя. И смерть сама выберет день. Потому что жизнь без твоей мамы потеряла для меня смысл. Мы спорили по поводу нерушимых браков. Я приводил заметные примеры из истории. Но она только смеялась, ты вспомнил бы ещё времена брачного обыска. Как она оказалась не права. А мальчик мой? Зачем он понадобился Господу прежде меня? На тебе нет вины за их уход. Помни моё слово – нет вины.