Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 202 – Галина Калинкина

— А я ведь и Вас, Липочка, хорошо знаю. И Лавра. И Филиппа Подопригору вашего. Всех-всех.

— Чегой -то моего?!

— Ну, в целом. Имею в виду, в общем вашего.

— И целый не мой, ох, не мой.

— Дружно живёте?

— А как иначе?

— А Лавр что же, ухаживает за Витой?

— Неа, то мы за ним ухаживаем, что подшить, что отутюжить.

— Тяжело, должно быть, вся работа домашняя на Вас.

— Кто стонет, тот Бога гонит.

— А учиться Вы собираетесь? Или замуж сразу?

— Я выучилась. И арифметику знаю, и письмо. А чему другому и сама научить могу. Вот ты из кулеша солянку рыбную сделашь?

— Солянку?

— Солянку.

— Рыбную?

— Рыбную.

— Знаете ли, я с кулинарией не на короткой ноге.

— Фу, взопрела я болтать. Говоришь ты много. Так что же? Научить тебя могу.

— Да, знаете ли, незачем. Столько лет одна. Почти потеряла надежду на возвращение мужа. Мне даже предложение делали, как одинокой. И не плохая партия. Управляющий Международным обществом спальных вагонов. Но я Бориса ждала. И дождалась ведь. Хотя его возвращение мне и в радость, и в печаль. Но то очень личное, что случается иной раз между мужем и женой. Очень-очень личное, неожиданное, тягостное.

Толик ухнул крышкой. Липа с m-me Сиверс обернулись.

— Что ты, мальчик, пугаешь?

— Я глыбже заглянул.

— Гля, глыбже. Вот свалишьси, будеть те глыбже.

— Чей мальчик? Вита не рассказывала, что у вас и ребенок живёт.

— То дитё соседское. Иерея нашего.

— Подлей, голубушка чаю. Каша восхитительная. А мы всё всухомятку, всухомятку.

С порога раздалось покашливание. Вот и гость припозднившийся объявился. Липа подала чистое полотенце.

— Постничать будешь? – устремилась к Борису.

В тот момент послышался грохот, крышка лаза откинулась на петлях. В чёрном проёме мелькнула рыженькая вихрастая головёнка и сразу пятки в носках вязаных. Липа ахнула и замерла, кровь прилила в ноги. Гостья вовсе к гнутому торентовскому стулу пристыла. Между женщин метнулась мужская фигура, Борис наполовину свесился в яму и на нижних ступенях лестнички подхватил мальчишку за поясок. Вытащил наверх. Тут только Липа отошла, бросилась к мальцу. Парнишка улыбался.

— Нет там никакого Арсеньки-нечистика.

Как переполох прошёл, Борис направился умываться. Вернулся скоро, снова уселись завтракать. Лаз закрыли. Толику строго-настрого запретили подходить к люку. Накормили «героя» второй порцией каши.

— Ты теперь крестником мне будешь, рыжий! – смеялся Борис, а глаза грустно смотрели. – Вивея Викентьевна не поднималась ещё?

— Только легла.

— Мы до сумерек у Вас побудем. Не взыщите. Лавр Павлович на службе? Когда же возвращается?

— Поздно. Нынче обещался быть дотемна.

— Вот и славно. Благодарствую. Вкусно.

— Добавки?

— Что Вы, что Вы, хозяюшка. Так ты, пострел, нарочно в подпол нырнул?

— Испытать требовалось.

— Кого же?

— Да Арсеньку-нечистика. Как бы он жил там, то так испугался бы грохоту и духу человечьего, что и выскочил бы.

— Вот смельчак нашёлся! А не подоспей я вовремя? Ты бы шею свернул.

— Неа. Не свернул.

— Свернул бы. Верно те старшие говорять. А после придёт о. Антоний, и с Липы спросить. Ухорез!

— А Вы, Олимпиада Власовна, что же сейчас делать будете? Может помочь по кухне? Дров наколоть?

— Варить стану. Вона у меня народу нынче. А дрова переколоты. Ходит тут один охотник до них. Поваженый, что запоряженый. Ты бы вот в библиотеку пошёл. А тебе, мадам, можно за роялю сесть. Вот и занятья вам. В чужом дому завсегда маешьси.