Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Птичка летает, Птичка играет, Птичка поет; Птичка летала, Птичка играла, Птички уж нет! Где же ты, птичка? Где ты, певичка? В дальнем краю Гнездышко вьешь ты; Там и поешь ты Песню свою. Муханов прав: ей не на фабрику, не в монастырь. Ей сидеть в банке и отражаться в пустых, стеклянных глазах Паука, разглядывающих и следящих. Непереносимее стал запах его тела, его рук, ладоней и губ. Страшнее глаза. Скучнее разговоры. Он не скрывал, его раздражала безучастность за столом, отсутствующий взгляд и слух, необходимость вызывать внимание, принадлежавшее не ему, а кому-то иному, может быть, мёртвому. Муханов злился. Однажды напомнил о встрече в арке, принялся насмехаться над обмочившим штаны поэтишкой, Дина вперилась в его белёсые глаза долгим взглядом. Продолжать Муханову не захотелось. Не из приличия, а от увиденного совершенно безумного, не прощающего огонька в женских зрачках. Впервые утвердился: вовремя спрятал пистолетик. С рассветом Муханов исчезал, заявлялся поздними вечерами, вверяя на день свою наложницу верной Турмалайке. А ночью повторялось то же самое: паук заползал в банку к невольнице. Там котик усатый По садику бродит, А козлик рогатый За котиком ходит; И лапочкой котик Помадит свой ротик; А козлик седою Трясет бородою. Дина, днём оставаясь наедине с мыслями о Сашке, отгоняла временами приходящую на ум мысль встретиться с Милицей или Витой. К Мушке она, правда, отправила Турмалайку с запиской. Как получила известие о полынье и найденных возле вещах, так написала, не ждать её побега. Не тянуло увидеть родителей. Хотя через Муханова получила сообщение отца. Родители вновь сошлись, отец повинился, мать обещала более не пить. Где-то отдалённо внутри себя подметила: не удержатся оба, но лучше вместе, чем врозь. И снова вернулась к своим, то есть к Сашкиным, стихам. Единственное, о чём грезила: сесть в поезд и уехать в Петроград, разыскать Сашкину мать и поклониться ей, ища прощения. Ведь через неё, Диночку Таланову, сгиб поэт Сашка, единственный сын своих родителей. Сегодня особо скучалось. Сердце запросило тёплого слова, живого участия. От Мушки нет ответа. От Виты вовсе молчание, они с Лантратовым переживают большое чувство. Оба играют в глупую игру. Окружающим видна обоюдная влюбленность, лишь двое глупцов, не замечая её, о ней же мечтают поодиночке. Как же раздражают их вежливые каролинские маски. Господи, но не дал же Дине любить, как им! Господи?! Кто это? Тот, Кого не признавала? Господь, это Тот, с Кем можно говорить о мёртвом Сашке. Весеннее солнце расщепляло сосульки на водопадики, на тысячи водопадиков. Капель била о карниз щелкотнёй. А луч солнечный, попадая в хрустальный зрачок змеи на фронтоне, рикошетил через стекло в комнату. Дине надоело щуриться, но лень подниматься из кресла-качалки. И всё же луч назойливо ослеплял, раздражал живостью и задором. Девушка собралась одёрнуть шёлковую портьеру и застыла возле окна с тканью в кулачке. Она даже не поняла, что комкает ткань, тянет на себя, обрывая. На тротуаре напротив остановился прохожий в неприметном пальто и шапке, но в приметном жёлтом шарфе вокруг шеи. Он пялился на окна, не щурясь; солнце у него за спиной. Может быть, разглядывал змеиные головы с хрустальными глазами, лепнину, картуши, маскароны, цветочные вазы фасада. Увидев девушку в окне, прохожий сделал два поспешных шага на мостовую. Не заметить, не узнать его невозможно – Сашка. Мимо пронеслись сани, возчик сердито прикрикнул на бросившегося под ноги пешехода. |