Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Женщина прошла голым сморщенным садом за дом, мимо «Дачи Наполеона», торчащих «челюстей» разрушенной оранжереи. Саночки легко катили по насту. С горки споро спустилась к реке. У мостка через речку поправила свалившийся с большого мешка куль поменьше и потащила салазки вверх, на мост. Как переправилась на ту сторону реки, так от дома беседующих змей её видно не стало. И оглянись женщина с салазками на дом, не увидала бы, как почти в тот же час, в полдень – неурочное для него время, в квартиру на верхнем этаже поднялся мужчина. Не стал звонить, по-хозяйски вытащил ключ, вставил в замочную скважину. Ключ проворачивался в замке. Мужчина постоял возле гиппиусовской лестницы, сплюнул на мозаичный пол и нажал-таки на кнопку звонка. Треск затих в глубине комнат. Но никто не отворил. Толкнув дверь кулаком, мужчина почти полностью распахнул её. И следующий шаг дался ему с трудом. Более всего настораживали не замок, не ключ, а тишина, какой не ждёшь, какая не должна, ну, никак не должна стоять в полдень в действительно счастливом доме. Почти бегом обойдя все комнаты, быстро понял: ушла. Ушла! Забрала барахло. Оставила гравюры, травлёный эстамп восемнадцатого века. Взяла китайскую вазу – дешёвую подделку, каминные часы с дурацкими позолоченными амурчиками. И танцовщицу взяла, так, барахлистую вещь. Эротические фарфоровые фигурки пропали. Нет манто. Нет шкатулки с украшениями. На месте четыре серебряных портсигара, ножи с инкрустированными рукоятками на месте, костяные шахматы, посуда и остальное, редкое, дорогостоящее. Быстро собиралась, впопыхах. Псина-то ейная лупоглазит со шкафа. Где же дура, Турмалайка? Как упустила хозяйку? Опять за керосином подалась? Да бочонок керосина в углу чулана киснет. Боязнь нехватки перешла у кухарки в привычку, привычка в болезнь – болезнь делать запасы. В кухне пнул разбросанные картофелины. Оглядел полки и шкафчики. Мука на месте, буженины нет. Гречка в туеске, солёный омуль ушёл. Турмалайка? Гадина? Кто?! Обе! Ограбили и бежали. Вместе! Заодно! И тут его пронзило что-то с левой стороны, будто ребро как острую спицу из грудины выдернули. Больно, как иглой с нажимом протыкаешь насквозь игольную подушечку и внезапно с силой вонзаешь в мякоть фаланги. В будуаре схватил чучело болонки с алым бантом и зашвырнул в камин гостинной. Бросился к секретеру, запнувшись о медвежью шкуру. Бумаги, за какими в полдень вернулся домой, исчезли. Гадина. Гадина, гадина… Гадина, гадина, гадина! Двое кружили по городу в поисках ночлега, оставив вещи в холостяцкой безалаберной квартире, звавшейся между жильцами «Прапарнасом». Поэт снимал комнату напополам с художником-станковистом, через стенку жили скрипач и писатель, а в третьей комнатухе-чулане без окон – хозяин квартиры, старичок-поклонник муз, пускавший к себе студентов, начинающих авторов и непризнанных гениев. Поселиться Дине в «Прапарнасе» у Сашки – и представить невозможно. К родителям ехать небезопасно. Без вещей, налегке, понеслись к Мушке в театр. Большие расстояния проделали легко, где пешком, где подъехав, не замечая свирепых набегов мартовского ветра и мрачных лиц, пялившихся на двоих, буквально не могущих скрыть счастья среди общей угрюмости. В одном месте налетели на агитационный митинг, в другом – на сбор Православных женщин. Жизнь города шла новым порядком: в объёме обратного отношения пережитого и происходящего. А двоим державшимся за руки вместо передового и обновляющего, хотелось попросту, по старинке, бухнуться в ноги к родителям – благословите, да колечко на палец, хоть медное. Чтобы слово родительское и медный ободок засвидетельствовали их единение навек. |