Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 219 – Галина Калинкина

И снова наземь, в пол, ночь на коленях.

Вымаливать, казниться, благодарить.

Глупая башка.

Блоха.

Букашка.

Середины нет для священника.

Есть монах.

Настоятель храма, иерей.

Не Роман Перминов, а о. Антоний.

Отече Вечный, Приоткрытый, не оставь, удержи, аз есмь раб Божий и буду хранить закон Твой всегда, вовек и во век века.

Швецы не показывались с неделю – редкий случай.

А воскресным днём налетело разом человек с пятнадцать. День небывало тёплый. Солнце возвращается! Лёгкое прозрачное солнце восстаёт. С желобов потекло, ручьи в льдинах засквозили. Снег стал неверным, прозрачно-водянистым с отливом изумрудной воды. Вороны всполошились в саду. И сад воспрянул; теплом жизнь деревам обещана: не спилят. Через открытые форточки в дома заходил воздух, какой бывает только весною. В нём есть и запах сырой земли, и дух листвы палой, и дымок дальний костровый, и что-то необъяснимо свежее, обновляющее, от не набухших, не развернувшихся почек. Даже в городе природа может даровать человеку необыкновенно вдохновляющую силу.

Сегодняшним утром ячменные лепёшки пекла Вита – на именины Лаврентия. Липа присматривала, давала советы. Выходило сносно. Лавр в кабинете чинил прогоревшую бульотку. Дважды заглядывал, но на него махали руками, сюрприз готовили. В кухне жар от плиты; позабылась зимняя мука – студёный пол и вымерзшие стены. Найдёныш благостно повторяла: «Есть Бог на свете, зиму пережили».

В кабинет, где за починкой корпел Лавр, не доносились звуки со двора, а уличная тишина нарушалась редко заезжающими в проулок санями или стуком калитки, если кто шёл во флигель. Сегодня и сани подъезжали, и калитка то и дело хлопала. Надо будет войлоку примотать проволокой или кожей на стыке подбить.

Утренний хлопотливый двор с беготнёй, распахнутой дверью флигеля, громкой рубкой и пилкой дров на брошенных вдругорядь не на месте козлах, шумное пламя костра под казаном, привлекли Липу и Виту. Обе силились понять, что за собранье и с чего в несвойственную швецам рань. Вита кисель ревеневый разлила по чашкам – студиться, оладьи выложила горкой на блюде. Теперь обе приникли к стеклу.

— Вот вам из починки. Готова бульотка, – Лавр, видя, что не отзываются на его приход, взялся за самовар. – И самовар холодный? Не помочь ли?

Подошёл и сам к окошку. Девушки чуть встрепенулись, подвинулись. Липа бросила через плечо.

— Кисель нынче. Не чай.

Швецы вытащили на двор из флигеля стол и скамьи. На досках стола резали хлеб и солонину. Двое вынесли ящик с торчащими яркими бутылочными пробками. В кресле на крыльце уселся парень с гармонью-хромкой, возле него на перилах примостились ещё трое, курили. Пока не играл, только примеривался. Две женщины, одна в красной косынке, другая обритая, принялись парней, притащивших ящик с бутылками, обряжать в разноцветные кофты и юбки, размалёвывать им лица помадой. Парни хохотали и пихались с теми, что расселись на скамьях, да отпускали в их адрес ядрёное словцо одно за другим. Курившие на крыльце уставились на ворота и затрубили на церковный манер: «Благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение, подаждь Господи рабу твоему». А сидящие вокруг стола вскочили и откликнулись хором: «Многая, многая, многая лета! Многая, многая, многая лета!».