Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 236 – Галина Калинкина

Вспомнилось, как столкнулись с отцом на скетинг-ринке. Играл оркестр, пары скользили по паркету, в буфете давали шампанское и крюшон. Сюда не принято брать жён и мужей, но папа с молоденькой девочкой, её ровесницей – удар по гордости, уязвлённое чувство любви к матери.

Шла война, а они, как ни в чём не бывало, ходили в электрический театр, на вечеринки в салонах, где читают футуристические стихи Каменского и Гуро, где громят Верещагина и Врубеля. Благословенные времена, теперь всеми и всюду проклинаемые. Самонадеянное вольнодумство. Неслыханная бездумность. И всё-таки благословенные времена.

Прими, Спаситель, слёзы грешницы, не знавшей, что церковь ей так близка. Другие молились, просили. А ей всё казалось, молиться не надо. И так дано будет. Казалось, люди вполне могут жить без религии. А Бог тебе, сумасбродке, через страшные вещи показывает азы, истины и основы. Даёт и отбирает. И даёт.

Зачем скетинг-ринки, картины электрическогого театра застряли в памяти? Ветеринар – человек из прошлого – напомнил ей о девичьих вычурах. Череда воспоминаний, промелькнувшая на уме перед отъездом, есть такая же нелепица жизни, как и сам нелепый персонаж перед окном. Опустившийся тип вызвал в ней не самые дурные воспоминания. Жалкий человечек с омерзительною привычкой щёлкать пальцами, от того хруста до сих пор передёргивает. Вот шевелит губами, ширинка расстегнута. Проходящие толкают его, показывают пальцем. А в ширинке у чудака кусок исподнего шевелится вслед его движениям. Почему он? Почему именно он, как запылённая декорация из кулис, возник перед ней в час отъезда? Что ей в его появлении? Но лучше он, чем Муханов. Или его послал Муханов?! Нет, зачем? Тот сам пришёл бы и вышвырнул Сашку, её потащил бы за руку из вагона, как тащил под выстрелами в арке.

А персонаж подходит всё ближе и даже, кажется, склоняется к их окошку. Невозможно смотреть на его не застёгнутые порты. Но подсказать, подойти, застегнуть тоже невозможно. А ведь не затворённый по забывчивости, по рассеянности гульфик есть крик о помощи: мне так плохо, так плохо, нет мочи, помогите же!.. Но как помочь? Чем? Тут возникает выбор между чужой частной жизнью, общепринятыми правилами и милосердием. Правила есть условность, устои фарисейства. И ты отступаешь от милосердия или тянешь с ним потому, что воспитание не позволяет тебе, девушке, говорить о мужском гульфике, смотреть вниз тела. Возможно, кто-то бы сказал, не в воспитании дело, а в милосердии. Сейчас, когда так смешон и беспомощен страдалец, и можно помочь – помоги. Но потуги помощи легко расценить как вмешательство в высшее: по всему видать, положил ему Бог – пострадать.

Поезд дёрнулся и с задержкой почти в три четверти часа отошёл от перрона. Ветеринар сперва бежал за вагоном, заглядывал в окно. Но Сашка дёрнул за рукоять, и рама, опустившись, встала на место. Кто-то дал подножку бежавшему, тот упал, чемоданчик на одной застёжке раскрылся и обмылки покатились под ноги провожающих.

Долго ехали молча. Вагон едва угомонился.

И только на Чисмене двое заговорили:

— Я прежде совершенно запуталась, а теперь распуталась. Твои стихи помогли. Или жизнь так пододвинула.

— А я понял, такая девушка, как ты, как ты стоишь, говоришь, как смотришь в окно – самое главное. Я понял самое главное. Но не смогу без стихов.