Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 269 – Галина Калинкина

— «Кутьи» прошли. Опять одним кандёром кормять.

— А наш сказывал, кашу перловую носили, да ложки не выдали.

— Как же исть?

— Как хочешь, так и ешь. Вот те социальная справедливость.

— Я сваму прошлый раз утром ложку передала, так вечером упёрли.

Курить в дортуаре возбраняется. Курить возле парадного возбраняется. Курильщики уходят в парк под мокрые деревья. Возвращаясь, теряют очередь. Но «бывалые» всегда в курсе, отслеживают, зовут, указывают – «зелёный шарф за каскеткой стоял, не за картузом, а за каскеткой; да не впереди, а сзаду». Вита тоже иногда выходит с курильщиками под мокрые деревья. Просто чтобы глотнуть воздуху, потому что на лестнице и даже в промозглом дортуаре стоит отвратительный запах запустения: плесени, коммунальности, общественного клозета. Очередь не кончается у первого окошка с надписью «Список задержанных». Далее кишащая людская свалка разветвляется и доходит до второго и третьего окна, возится, шебаршит, точно разрубленная детским совочком гусеница. Над вторым окном надпись «Заявление на свидание с задержанными», над третьим – «Передачи для арестованных». Как всё бестолково устроено. Неразбериха. Вита дважды достаивала до первого окна и дважды доходила до второго. Не найдя в списках Сиверса, к третьему окну не обращалась. Во втором окне однажды попросила свидания с мальчиком Ковалёвым. Историю ребёнка знала из своей изначальной очереди в бывшем лицее Каткова, когда стоявшая впереди неё старушка в подробностях, слабеньким голоском рассказывала окружающим, что если уж нынче не достоится, то другим разом и вовсе не придёт – помрёт. Старушка оказалась соседкой семьи Ковалёвых, развалившейся в одночасье. Отца-кормильца застрелили рикошетом при поимке уличных грабителей. Мать на почве трагедии ослабла и подхватила заразу; её увезли в «тифозник» без памяти – не выберется. Мальчик с младшей сестрёнкой голодали пять дней, подьедаясь, чем Бог послал, у больной одинокой соседки. А после мальчишку схватили на краже бочковой селёдки. Девочку тем же днём люди в форме увезли в Дом малютки на Солянку, а мальчишку двенадцати лет доставили сюда, в распределитель.

В тот день старушка не успела до закрытия пробиться в «окно заявлений», хотя в списках ребёнка Ковалёвых нашла. А в следующий свой приход Вита действительно не обнаружила старушки и жалела, что не расспросила её адреса. Сиверса снова не отыскали в списках, но, как говаривали «бывалые», это ничего не значит, не поддавайтесь мерехлюндии. Из-за неразберихи в режимно-исправительных заведениях задержанный часто появлялся «на бумаге» лишь через две-три недели со дня ареста. Сегодня Сиверс снова не значился. Тогда Вита попросила свидания с ребёнком Ковалёвых. И тем же днём на Остоженку она пришла повторно со справками от директора приюта, дающими право забрать мальчика в Трудовую школу имени Коминтерна. Таким же образом спустя день получилось забрать второго мальчишку по указке Ковалёва – четырнадцатилетнего – но выглядевшего не старше десяти-одиннадцати. Дружок его по тюрьме попал туда и вовсе за нелепый проступок: ради шутки, на спор, стащил кисет у часового. Махорки в кисете с «гулькин нос», но так как солдатик «стоял на часах», дело спустить не могли. Шутник поплатился свободой и среди малолетней шпаны приобрёл прозвище «Антрацитов», как вор по табаку. Теперь оба мальчика пристроены в старшую группу приюта и выбирают себе занятие по душе в кружке художественной ковки, лозоплетения или слесарных мастерских.