Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 271 – Галина Калинкина

«Птичья голова», как правило, не поднимал глаз на посетителей, никогда в глаза ходатаю не смотрел, утыкаясь вперёд, примерно в середину туловища. Проситель сам вынужден низко склониться к пролому в стене возле двери с совсем несмешной табличкой «Вход воспрещён под угрозой расстрела». Расстрел. Расстрел. Расстрел. Самое гулкое, самое острое, оно же самое избитое нынче слово. Расстрел – слышишь и в очереди за хлебом, и в трамвае, и в спальне приюта. Расстрел – кричат афишные тумбы, листовки с забора и клозетные ямы. Не потому, что листовками теми и газетёнками-однодневками подтирается «новый человек». А потому как у выгребной ямы истреблять проще, издержек нуль.

Сегодня «птичья голова» дёрнулась, вверх, вниз… и вдруг снова вверх. Вита близко увидала заметавшийся взгляд, нос-клювик, детские губы. Голова покрутилась вправо, влево, чуть склонилась вбок, по-птичьи. Из-за бумаг, громко опускаемых на столешницу и сбиваемых в стопку, послышался свистящий шёпот.

— Я запомнил Вашу муфту. Не по погоде. Вы забирали двух беспризорных. Больше не ходите сюда.

Вита тоже перешла на шёпот.

— Почему? У меня есть справка…мандат от директора. Вот бланки, печать.

Бумаги из муфты сунула в проём-прямоугольник. Навстречу ей рука не протянулась.

— Не ходите сюда ни завтра, ни послезавтра. Большего сказать не могу.

— Но почему? Я сотрудница трудовой школы, детского приюта.

— Дело не в детях. Вами заинтересовались. Вы хлопочете об одном арестованном.

— Он здесь?!

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Я ничего не говорил Вам.

Писарь наконец перестал стучать стопкой бумаги о стол. И повысив голос, пропел гундосо:

— Перерыв на обед.

Окно захлопнулось. Вита собрала справки в муфту и медленно, толкаемая недовольными, пошла дортуаром и лестницей вон, на воздух, на волю, под мокрые деревья. Нужно осмыслить две вещи: главное – Сиверс здесь, и попутное – справляться о нём небезопасно.

Дома бросилась в глаза бледность сердитого лица Найдёныша. И голос грозный.

— Где тебя носит в выходной?

— Мой выходной. Не твой.

Но тут же примиряюще, глядя на грустную фигуру Виты, с опущенными плечами, еле волокущую ноги.

— Есть будешь?

Только уселась Вита за стол, умывшаяся и переодевшаяся, но не избавившаяся от застрявшего в носоглотке запаха «красного дортуара», как Липа устроилась напротив и принялась делиться распиравшими её новостями. Над миской горячего кулеша курился легкий парок. Редкие часы дома. В тихом, нестронутом уюте. Не прислушиваясь, не ожидая ничего другого, кроме очередных рыночных баек, Вита жадно сглотнула бульон с ложки, обожглась, и задумалась, рассказать ли Лавру о Сиверсе или не беспокоить. Но что-то необычно-сбивчивое в голосе Найдёныша заставило вслушаться в её речи.

— Во, лаврушка те попалася. К письму ли? Нет, к новости… Федька Хрящ утоп. Дарку увезли в «тифозник». А Миррка, как есть, выздоровела. А тебя всё нет и нет…

— Погоди, тараторка. Давай по порядку. Что с Хрящёвым?!

— Да, говорю же – утоп! В евоной яме с карасями. Изрядно пьяный.

— Откуда известно?

— С базару.

— И как верить таким новостям?

Вита ложку отложила, отодвинула тарелку с лаврушкой на краю.

— Да как не верить?! Сказывали, пошёл с ведром. Зачерпнуть. А скользко же, сыро. Туда и ухнул.

— Как нашли? Кто?

— Не знаю. Не откачали. В бараки «карета скорая» приезжала, да поздно.