Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 303 – Галина Калинкина

Сырой кадушкой пахло отвратительно.

Даже примесь плесени пробивалась. Леонтий Петрович раздражался неожиданным визитом. Планы посидеть семьёй за завтраком и прочесть недельный ворох газет рухнули. Тётка впустила банщика и ретировалась с поджатыми губами. Хорошо изучив тёткин характер, профессор легко догадался: не устраивает расхристанность пришедшего. На дворе холодная весна, а чудак отправляется в гости полуголым: в подштанниках и сандалетах на босу ногу. Сверху надет залоснившийся лапсердак, подпоясанный солдатским ремнём с грубой металлической бляхой. Но под лапсердаком как будто бы и нет ничего, торчит стебельком шея из голой чахлой груди. Череп лысый, а от уха до уха, как бы в противоположную сторону роста, закинуты длинные хлипкие пряди немытых волос.

Профессор одёрнул полы домашней вельветовой курточки, подтянул воротник отутюженной сорочки, как бы убедился в собственном порядке, и уселся в кресло, отложив газеты до следующего выходного дня. Гебефреники любят разглагольствовать, сочинять и присочинять, стоит запастись терпением и понаблюдать за поведением. А на кухне, должно быть, идёт подготовка субботнего чаепития. Ожидается в гости Мушка, и Костик должен вот-вот вернуться, куда-то спозаранку унесшийся с Лантратовым. Как больной, Черпаков, конечно, достаточно любопытен. Болезнь его протекает необычно, скачками, и, можно сказать, в замедленном темпе: наступая и отходя. Организм в силу диетического питания – нынче время повсеместной вынужденной диеты – или в силу врождённой устойчивости упорно сопротивляется недугу. Непосвящённому сразу и невдомёк, кто перед ним, а вот практикующему опытному лекарю разобраться не сложно: больной в предкризисной стадии.

— Как поживаете? Хотя вижу, комната просторней стала. Распрощались с мебелишкой?

— Да, нынче все вынуждены что-то продавать.

— А что же с утра лампады жгёте? Не экономически. Масло-то нынче – нещечко. Цены руки грызут.

— Что-то тётушка замешкалась с чаем.

— А я чаю и не стану. С утра шесть стаканов залил.

— Тогда закуски какой спросить? Наверняка найдётся что-то готовое.

— Нет, сыт. Еду на службу. К вам по пути. Я же вращаюсь в высоких кругах. Меня там деликатесами накормят.

Замолчали. Профессор внимательно вглядывался в лицо гостя. Глаза бегают. Руки постоянно что-то перебирают: край лапсердака, бахрому скатерти, носовой платок не первой свежести. Чего пришёл, и посулить-то нечего. От лазарета опять откажется, а, значит, визит его бесполезен.

— День прибавился, а всё одно рано темнеет, поздно рассветает. Вот, едва поднялся, а зажигай свечу. Снова наш Последний переулок обесточен. И в парадном темень.

— Воруют лампочки.

— Кто ворует?

— Почём мне знать? Воруют у вас, вот и темно.

— Господи, Господи!

— Кого Вы зовёте? Двое нас тут.

— Наш иерей говорит, где бы мы ни были, всюду нас на одного больше, чем видимо.

— Кто третий? – гость беспокойно заёрзал на стуле и оглянулся назад.

— Исус.

— Где он? Не вижу его, не слышу. Тот выскочка, какого слушали

всего двенадцать человек? И Вы взываете к нему?

Взгляд профессора вдруг упёрся в запястье гостья: без часов. А

прежде сменял не одни. И цепочки от «луковки» не видать, и запонок, да и

самой сорочки с жилетом не наблюдается.

— Долгий разговор. Я несколько тороплюсь. Гостей жду. Мы договорим после. А Вам следует показаться специалисту и хорошенько подлечиться. Вот что, дам-ка я Вам записку к профессору Подснежникову. Екатерининскую больницу знаете? На Третьей Мещанской. Там храм заметный и родовое отделение напротив через дорогу.