Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 300 – Галина Калинкина

Толик не плакал. Терпел и молился. Не просился домой. Протодиакону сказал, что станет дяденьку ждать у Лантратовых. Попросил принести куколку китайскую с младенчиком в капюшоне. Сам без дяденьки в дом клира возвращаться страшился. Протодиакон и куколку нашёл и метрику мальчика отыскал.

Глядя с крыши, двоим друзьям – малому и старшему – вдруг показалось, вот сейчас с мосточка тропинкой под горку к храму сойдёт пешеход. А едва приблизится, они по долгополой чёрной одежде монаха издалека узнают его. «Взошли грешники, как трава. Слепцы, проходящие, как деревья…». Но никто похожий на монаха так и не сошёл с мостка, так и не объявился у церковной горки. Только ветер гулял по крышам, куполам, верхушкам деревьев с гнёздами, нёс новую радость, волю, весну.

Лавр за обедом сообщил о взятом на службе отпуске. Выдал финотделу расписку, что три недели не будет заниматься никаким другим оплачиваемым трудом. Он собирался отправиться в Селезнёво, взяв с собой к Улите и Толика. Вина за преждевременную смерть брата-молочника не давала покою и, казалось, привези он Улиту на могилку, оставь жить у себя, так и вина частично простится, а может, сойдёт на нет. Другая вина, за арест иерея, давила хлеще. Будто он сам, Лавр, повинен в непротивлении и недогляде и, казалось, само собой разумеющимся хотя бы ребёнка в той взрослой истории уберечь.

Девушки озадачились новостью, каждая по-своему. Толик рад путешествию. Но взял с Лантратова слово, что тот не оставит его в рязанской деревне и непременно вернёт через три недели в слободку. К тому времени Толик рассчитывал застать дядюшку Романа дома. Составить им компанию решилась и Найдёныш: куда собрались ребёнка увозить? Тем более, Гора уведомил о своём отъезде в Чершавскую, но с собой не позвал, да всё глаза виновато прятал. Лето грядёт, все разъезжаются. Но Филипп, должно, не по своей воле. Его родня вызывает в станицу по неотложной причине. Молчали о поездке и Вита с Лавром: он не решался просить, а Ландыш не присоединилась так непринуждённо и запросто, как Липа.

Дело решённое: собирать вещи. Но вот с того обеда что-то неуловимо грустное и тягостное поселилось в комнатах Большого дома, что-то недоговорённое и труднопроизносимое.

Пока у Лантратовых меняли рамы, в доме клира протодиакон и трое уполномоченных – вислоносый, флегматичный и новенький из Инспекции НКЮ – заключали договор аренды. Второй час сидели, усердно пыхтели все трое, не особо скорые на письмо. Вислоносый нетерпеливо курил. Дьякон смиренно ждал, довольно прищуривался и наблюдал, как двое более усидчивых коллег вислоносого корпят над текстом. Уполномоченные в первую голову затребовали список «двадцатки» с географией проживания, сословием: какой верующий поставил подпись, горожанин ли, крестьянин, мещанин, какого возраста. Всем известно, третий год как дворянами никто не записывается. Пришедших интересовало, кто из списка староста, кто помощник, где ктитор, где глава приходского совета. На иконографии и фресках не остановились. Сделали замеры площади. Приказ измерить храм Божий и жертвенник. Ценностями храмовыми интересовались вяло. Инспекция НКЮ – юридическая инспекция – учёт ценностей оставляла за ГорФО, ограничиваясь заключением договора. Затребовали казну подсчитать. Подписав договор с двух сторон, забрали оба его экземпляра с собой для постановки исполкомовской печати, сделав приписку: казну для пересчёта предоставить отказались.