Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 316 – Галина Калинкина

Вернулась к сборам: собрала сорочку, лиф, чулки, юбку. Завертелась по комнате, вспоминая, что хотела положить в саквояж. И ничего не могла вспомнить, не шло в голову: ни молитвы, ни сборы. И сил оставалось лишь пойти на слоновьих ногах в кабинет, присесть там и затихнуть, прикасаясь к его вещам. Сосредоточиться на одном, превратиться в часовой механизм или в игрушку – «медведь и кузнец», раскачиваясь: вперёд – назад, вперёд – назад. И внутри себя ощущать пустые качели, рассекающие воздух. И не чувствовала, как затекает спина, как до боли сжимает запястья. Только сосредоточенно раскачивалась маятником: вперёд – назад, вперёд – назад. И просила защитить своего единственного, кому сейчас, должно быть, в ту самую минуту, вот в ту самую минуту грозит опасность от нераспознанных врагов его.

Вперёд – назад, вперёд – назад.

«Дивен Бог. Услышь, Господи, голос мой. Тебе рече сердце моё… Ты – Бог, судящий их на земле. Они думают, их никто не слышит… А Ты осмеёшь их… Не убивай их, чтобы не забыли они закон Твой. Рассей их силою Твоею… Но порази Крестом Своим борящихся с ним, да разумеют: велико может православных вера. Господи, не минуй меня бедами, его оставь. Господи, не уведи его, ему жизнь оставь. Я покоряюсь неизбежному, но сохрани его живым. Дай ему силу и крепость. Ослаби, остави, отпусти. Боже, согрешения его, вольная и невольная, иже в слове и в деле, иже в ведении и в неведении, иже в уме, и в помышлении, иже во дни и в нощи, вся ему прости… Научи меня оправданиям Твоим. Прими молитву обо всех ожесточённых сердцем. Господи, Господи, всё же ведь все мы Твои, все – в Тебе, все – о Тебе, все – Твои, помни нас».

Дождик шлёпает в окно, как неуверенный младенец босыми ножками.

— Сестрица, слышишь, сестрица! Что с тобой? Ты заболела?

— Толик, ты почему босиком?

— Зачем качаешься, как Ванька-встанька?

— Иди ко мне в кресло. Вот, укрывайся шалью. Разбудила я тебя?

— Я давно не сплю. И слышал. И понимаю. Я – большой.

— Что ты слышал?!

— Ты поплачь, сестрица, глыбко поплачь. Дяденька Роман на Небесах, к Боженьке ближе. Что же горевать? Даже я давеча поплакал, а больше не стану. Или ты из-за братца? Лаврик скоро в окошко постучит, вот увидишь, и пойдём ему отворять. Потерпи Господа, и да крепится сердце твое, и потерпи Господа – так дядюшка говорил.

Вита обняла стриженную головёнку с двумя рыжими макушками, прижалась щекой и действительно вдруг заплакала, кротко и неудержимо.

Жутко тихо.

Как зашли, по обычаю поклонились иконам Спасителя, Девы, Николы, Илии, как старым знакомым, мимо которых не проходишь, не раскланявшись. Так и шли гуськом за встречающей свечкой Лексея Лексеича. Теперь протодиакон в алтаре. Там теплятся свечи, должно быть, не меньше трёх-четырёх, потому в щели вдоль царских врат струится шёлковой нитью свет. С четверика до солеи Лавру несколько шагов. За спиною Крест Распятия и высокие стрельчатые проёмы окон, в какие нещадно хлещет дождь. Звук ливня не доходит сквозь двойные рамы с ажурной решёткой. Впереди, напротив, саркофаг с мощами святого. Столько раз молиться тут рассветными службами, днями, и никогда не замечать гробного беззвучия рядом.

Жутко тихо.

Священная тишина. Из алтаря ни звука. Страх делает взрослого ребёнком. Ужас зазмеился на спине. Рука сама потянулась ко лбу: избави от бед, Боже, раба Твоего, к Тебе прибегающего. Иногда слышишь от людей, «поджилки трясутся», вот как теперь – неожиданной беглой дрожью. Но страх ещё не слабость. И что за предубеждение…в своём-то храме.