Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 330 – Галина Калинкина

— Что брат, мощь?

— Силища.

Лаврик радовался мальчишечьей восторженности. Колоссальная животворящая разнообразность окружающего поражала и его, взрослого. Немного отвлекали громкие пассажиры верхней палубы, замёрзшие ночью и с прекращением дождя снующие вдоль борта, согревающиеся движением и разговором. Без них бы лучше, совершенней, тише сердцу. Но мир Божий не одному ценителю красоты создан, он принадлежит и тому, кто красоты не замечает. И страшно видеть благодатное совершенство, заливные луга по низкому берегу, зелёно-молочный кустарник по высокому, лимонного сока солнце, безмятежное голубой воды небо, а рядом с совершенством – чёрно-серую массу измождённых человеков, на время приободрившихся, обманутых свободой реки, но голодных, трясущихся за свои узлы, корзинки, деревянные чемоданчики – за последнее, чем выжить. За сидор вцепятся и лицами свирепыми в мир глядят. Про такого скажешь, у последней черты человек, умереть готов за поклажу. Все захлебнулись гнусностью и бедами. Голод прёт, да никак не остановится. А прорва неживого всё требует новых жертв.

По берегам, навстречу пароходишку, проплывали ельник, березовая роща, пыльцовые поляны жёлтого первоцвета, мельница, часовня. Острозубый частокол деревьев, обновлённых ливнями, напоминал храм, монастырь с островерхими куполами, голубец староверский. Спускались по теченью, а, казалось, большая вода реки наплывает, вознося кораблик на гребень волны. Леса ожили, обсохнув. Небо, воды, птицы, люди, берега возникали как свидетели и вестники обещанного Воскресения.

— Гляди, баржа! То и дело снуют.

— Что ты, против прежнего оживления это вовсе и не движение.

Потом и Вита вышла, прибранная, свежая, с виноватым взглядом за вчерашнюю резкость. Толик повёл её показывать пароходное хозяйство, нахватав от матросов и взахлёб повторяя разные флотские словечки: галс, кильватер, планшир, туманный горн. Почти тут же их разыскала Липа, звавшая в каюту завтракать. Домовитый Найдёныш прихватила в поездку варёной картошки, бочковых солёных огурцов и сухарей из пеклеванного хлеба. Кипяток на судне раздавался задаром.

Ровно в полдень, когда солнце, заявляя права на лето, пекло нещадно и истово, «фильянчик» пришвартовался к «Тихим пристаням». Народ бывалый выскочил на дощатую пристань, не теряя ни минуты из получаса остановки, и толпой ломанул влево к сельской воскресной ярмарке. Впервые плывшие засомневались, выбирая между шумным базаром и прогулкой по земле, без качки, в ближайшем лесочке. Справа от причала вальсировала на лёгком ветру белоствольная берёзовая роща. Липа наотрез отказалась сходить на берег и оставлять вещи без присмотра. А Толик увидал две чудные, кривые берёзки над крутым обрывом: одна обнимала другую, как бы усадив на колено. Мальчик потащил к обрыву Виту. За ними и Лавр поспешил.

Грациозную тонкоствольную рощицу обступил полукруг молодого низкорослого ельника, укоренившегося на песчаной почве. Толик с весёлым страхом пролез по стволу по-над обрывом и уселся на «кривулю», зависнув в воздухе как на летящих качелях. Вита боялась высоты и за ребёнка боялась, мальчик звал её и шутил над взрослым страхом. Они вдвоём смеялись радостно и довольно, словно третий им лишний. А Лавр упивался видом скинувшей обычную озабоченность и серьёзность Виты. Остросамолюбивая, страдающая несправедливостью жизни, чересчур честная, не имеющая ни малейшей хитрости девушка. Из тех, кто любит преодолевать. Сколько он ждал, когда Вита вот так легко станет улыбаться, вернётся к шалостям, скинет груз измучившего её нутро девятнадцатого года. Трепетание его нежности, сдерживаемое при их съёженной жизни в городе, тут на воле, ослушавшись, вырвалось. Оно изливалось в волнении сердца, без примеси чего-либо мутного и скабрезного. Лавр собрал в охапку ландыши и понёс их девушке, окликающей Толика. Мальчуган убежал вглубь рощи, нашёл себе новое занятие – муравейник в раскрошившемся пне.