Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 332 – Галина Калинкина

— Не хотела мешать. Поначалу. А потом всё про нас знала.

— Не смог бы один. Взошло твое солнце во мне и встало в зените.

Мальчик вдруг всхлипнул; тогда только двое расцепили руки.

Вторая ночь на корабле прошла стремительней: едва укрылся курткой, как река темнотой, вот и утро в разгаре. У счастья бешеная скорость. Вот и всё, вот и произошло, во что верилось и что ждалось. А главного всё равно не передать, главное на кончиках пальцев, на губах, на сердце. Лавр гнал время. Не мог дождаться подъёма девушек, увидеть в родных глазах одной из них подтверждение счастия, прерванного часами сна. Как сдружились девочки, Вита не верховодит, а нежно голубит младшую. А Липа – хороший друг и товарищ в горе, и в счастье, где подчинится, где на своём настоит. Сколько скрытой любви заложено в их простых отношениях. Намного позже других стали ему известны обстоятельства, и та решимость Виты, с какой она, по сути в одиночку, подалась на розыски сослуживца отца по тюремным присутствиям. Даёт ли ей внутреннюю неуходящую свободу – вера? Или собственное, от рождения, желание высвобождения не позволяет оставить в несвободе другого человека, не попытаться, не предпринять возможное к его спасению. Риск собственной жизнью не остановил. И лишь высшее покровительство сберегло.

Утренние родные глаза смотрели со встречным вопрошанием: ты нашёл меня, нашёл? Вчерашнее потрясение давало тем глазам силу смотреть на будничный неприязненный мир с большим доверием. Взошло твое солнце во мне и встало в зените.

— Мне радостно и одновременно тоскливо. Будто есть между нами сомнения.

— О чём ты?

— Проснулась. И не верю во вчерашнее. Сейчас, думаю, выйду, и у него на лице всё прочту.

— Прочла?

— Прочла.

— А ведь и я сомневался. Не бывает так хорошо. Искал подтверждения в глазах твоих.

— Нашёл?

— Нашёл. Гони сомнения.

Липа, любопытничая, ревниво следила за неприкаянными чудиками: вот как бывает, оказывается, да видать, не у всех. Толик дождался отходного гонга и свистка боцманмата, долго махал вслед «фильянчику» с высокого берега.

У причала наняли телегу с вырёхой – впряжённой худющей кобылой. Хозяин гужевой повозки, бородатый неразговорчивый мужик, распродавшись, возвращался в Селезнёво из Спас-Клепиков порожним, и по дороге завернул в поисках попутчиков к пристани. Сговорились недорого, уместили и вещи, и пассажиров.

Безветренно вокруг и поразительно тихо. Ельник на жёлтых песках и верхушки дерев смешанного леса стояли просохшими, как давно не видавшими влаги. Вдоль дороги ни луж, ни болотин, словно сюда бесконечная ливневая, чёрная ночь не добралась. А докатилось сюда лето, слабое, прозрачное, нежгучее. Лето, не подпалившее местный ельник и торфяники до белых дымов и курений.

Ехали весело, посмеивались над Толиком, то и дело поражавшимся то дятлу, то кукушке, то причудливому облаку. За всю дорогу одного пастуха видали с тремя коровами, да одного путника встречного с набитой котомкой, в город шёл. Липина печаль на просторе и ликующем солнце будто совсем сошла. Все чувствовали счастливую усталость: вот ещё часа с три до озера Лебединого, а там за озером и село. Лавру предстояло трудное дело: быть вестником беды, причинить дорогому человеку самое большое земное горе – рассказать матери о смерти её ребёнка. Лавр хмурился и крепче обнимал облокотившуюся на его плечо Виту. И в спокойствии их рук, в их молчании ощущалось единение со спокойствием окружающего извилистую грунтовку перелеска. Природа окраины будто отгораживалась от изуверства и надлома нынешнего существования в городе. Природа будто оставалась непобежденной территорией, как и души с неукротимым желанием высвобождения, с невозможностью мало мальского пригибания перед узаконенной чертобесией.