Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 339 – Галина Калинкина

Сосед Андрей навещал заболевшего по два раза на дню.

— Ну, что, герой, сдался?

Мальчика уложили на застеленный койник в доме Лахтиных. Через отворённую дверь в горницу заглядывала Липа, суетившаяся по хозяйству и ревниво следившая за Коновым. Толик слабо улыбался. С утра больного осмотрел лекарь, оставил порошков. Прошамкал под нос: переохлаждение, остуда. Смущённо склонил голову вбок, прихватив баночку гречишного мёду и банкноту, сунутою в ладонь Лавром. Из церкви святой воды передали с мальцами коновскими, которые от себя, в знак примирения, земляницы лесной насобирали. Приезжий мальчик теперь стал героем, все только и говорили что о бикфордовом шнуре. Соседских огальцов вытуривала та же Липа, считавшая их виновниками болезни. В карауле у постели больного восседала Мавра Ивановна, подрёмывая и не слыша прихода своего правнука.

— Спит баушка. Вот выздоровеешь, я тебя поведу с пчёлами знакомиться. Эт, знашь, какой мир? Ээ… замечательный мир, особый. Божьи птицы. Почему, думашь, молния никогда в ульи не бьёт? Потому как под защитой Илии Пророка. Умные они очень, пчёлки. Вот откуда им знать про Дарку? А они в тот день, как его не стало, я уж теперь подсчитал, носились через дорогу, так носились. Роем…фшиг сюда, фшиг туда. Так завсегда с ними быват, как смерть чуют. А перед вашим приездом попрятались все. Ну, думаю, чужие на подходе. Не ждём никого. Разве что Дара Лахтина. Тут вы вчетвером. Во, видал, брат, какой зверь пчела? Обо всех событиях важных знает. А чего не знает, хозяин сам пчёлкам поведает. Так принято: с пчелиным семейством важным делиться. Ты не грусти, занемог, да не на всю жизнь. У меня пчёлы тоже болели. В декабре нынешнем дело было. Зимовник, знашь, как гудел, так провода на морозе не звенят, так волки не воют, как ульи мои гудели. И крылышки у них развернулися кверху. Думал, пропадёт всё семейство. А за ними и мы. Мёд-то нам: и хлеб, и сахар. Да обошлось. С тёткой Улитой вместе выхаживали. Пчёлки любили её. Потому вчерась отвернул их, чтоб не видали, как выносят её из дому. Ты земляницу-то ешь, эт мальцы виноватятся перед тобою. Прими уж. Ну, ладно, пойду. А то сестрица у тебя строгая, всё косится на меня. Не ровен час, ухватом погонит. А ты вот и медок кушай – лекарство почище порошков тех. И Спаси Христос те от настоятеля нашего, упредил беду-то. Баушка, баушка, просыпайся, домой отведу, обедать.

— А ты дяденька пчёлок мне в Москву дашь? Я и купить у тебя могу.

— Эк ты сказал… Пчёлы не продаются. Вот сменять на что, можно подумать. Да они переездов не любят.

— А я вырасту, пасечником стану.

— Братец твой сказывал, будто речником.

— Сперва речником, потом пасечником. На старости лет.

— Ну, это ты разумно рассудил. Так можна, и так можна. Баушка, баушка, просыпайся.

— Да-к я и не сплю. Я Богу молюсь. Сто лет Ему молюся, говорю-говорю, а Он всё-ить меня не слышить.

— Баушка, а ты помолчать-то не пробовала? Может, тогда услышит.

— Некогда мне молчать. Времени моего мало. Сходит. Нынче вот при деле: дитя караулю. Чуть не уморили в воде дитя-то. Городской, нежнай.

Мавра Ивановна под руку с Андреем шла, переваливаясь, запнулась у порожка, наблюдая за проворной Липой.

— Стой, Андрей. Спрошу-ка. Тот высокуха твой, что ли? Нет? А…личманистый, лобастый. Всю жисть одну любить будет. Ох, лихо моё тошно…Распоследняя старость пришла. Жалюсь, жалюсь. А радости-то, что светлой Пасхи. Вечная моя Паска – не исчерпать, как дожжи. Ишшо б пожила. Радуйтесь, людья, свету энтому! Радуйтесь, християне! Да, не тащи ты меня, Андрейка, как девку на сеновал. Неси, как скудель.