Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 342 – Галина Калинкина

Тянуло обратно в столицу, к приютским, к маленьким лысым головёнкам. Тебе всюду больно, да там больнее твоего. Но московские обстоятельства не пускали. Неужто и зимовать в деревне? Люди-то здешние – милые, располагающие. Бабушка Мавра какая замечательная. Давеча Вита спросила её, правда ли в сто пять годков возраст, ведь получается, при Пушкине жила. А Мавра Ивановна отвечает: «Не я при ём, а ён при мне. Уж сватался Пушкин дважды. Да на кой мене за бондаря идти, ягда я за лучшего в округе сапожника выйти могла. Так и стала Коновой. У нас вон сколько машин ножных имеется. Ремесленники мы. Али упёрли у нас те машины, ревизоры красные? Ить пчельник аще осталси. И вера при нас. Старую веру храним».

В конце седмицы нежданно на имя настоятеля селезнёвского храма доставили странное телеграфное письмо. «Корсаку тчк возвращайтесь зпт ибо умерли искавшие души младенца тчк диакон». Телеграфистке и другим непосвящённым текст и впрямь мог показаться чудным. Для Лавра Лантратова и Виты Неренцевой вполне понятное, внезапное и радостное послание: неужто тревога снялась, неужто причина снеслась?

И влажные радостью девичьи глаза.

Ехать.

Возвращаться.

Домой.

Путешествие в три недели оканчивалось хлопотами обратной дороги. Возвращались на перекладных: сперва телегой, купейным проходящим поездом, с пересадкой в Коломне, в общем вагоне пассажирского прибыли, наконец, на Рязанский вокзал, встречавший фанфарами. Оказалось, в одном с ними поезде ехали бывшие политкаторжане-ссыльнопоселенцы, «отцы двух русских революций». С вокзала безстекольным дребезжащим трамваем добрались до Сокольничей рощи. От «Воробьихи» случайной попуткой прямиком до Алексеевой слободы, подальше от рукоплесканий, величаний и радостной толпы с подведёнными голодом животами.

Трамвайная публика громкими репликами обсуждала полёт четырёхмоторного биплана «Илья-Муромец» и ниже голосами слухи о крушении на Оби двухпалубного колёсного парохода «Совнарком». На попутке ехали молча, троих взрослых не оставляли мысли об увиденном в деревне. Чуть сытнее у них, чем в городе. Но едва ли спокойнее. А прежнего счастья и там нет.

Толик притих при чужом. Возница попался хмурый и с голодными глазами. Довёз за пол-литра мёду. Может и дорого, да брать сдачи с такого рука не протянется. Лавр вперёд расплатился, отдал, не задумываясь, не разглядев Липиного ревнивого взгляда. На пустыре у мазутных пакгаузов, возле «железки», новое: развешаны тряпичные плакаты с лозунгами «Создадим Коммунистический университет трудящихся Востока!» и «Заменим продразвёрстку натуральным налогом!». Странное место определили, да у товарищей не мало абсурдно-нелогичного в активе. Как ни хотелось завернуть к «Илие Пророку» и Буфетовых проведать, а всё же с дороги домой тянуло более. Потому лишь издали поклонились куполам чёрным в золотых звёздах, да на подъезде в другую сторону пытливо вглядывались: изменений искали. Фонари-журавли покосившиеся, не подвязанные чугунные ворота – опять стащили бичеву, палисад, заросший высокими стеблями и золотыми шарами рудбекии – привычные приметы осёдлости. Оба дома – Большой и Малый – встретили плотно затворенными окнами, в такую-то жару.

Трое взрослых сгружали с повозки скарб, гостинцы селезнёвские в мешочках и туесках – прошлогодний картофель, репу, сушёные грибы, корень калганов, щавель, зверобой, липовый цвет; мёду – на всю зиму хватит, ежели с умом тратить. Всё оборачивались на флигель; пусть бы швецы радости возвращения не испортили. Двор встретил приятною тишиною: одни! На крылечке, за створкой двери торчал углом жёлтый конверт в штемпелях. Липа вещи из рук выпустила, бросилась по ступеням первой, а Толик опередил. Выхватил из-за створки письмо, обернулся вокруг Липы и удрал во двор. Липа, бранясь, за ним. Оставив вещи у запертой двери, пошли за своими и Лавр с Витой. Баловник гонял вокруг козел, вновь брошенных не на месте. Ловкая Липа всё же выхватила конвертик, а прочитав на нём по слогам «Неренцевой или Лантратову» и не найдя фамилии «Шурашова», всплакнула и обиженно вложила письмо в руки Виты. Толик унёсся в низину и глубину, громко дивясь на ходу обновлённому, неузнаваемому саду. На лавке под первой яблоней Вита, аккуратно вскрыв конверт, зачитывала: «Дорогая Виточка, Лавр, Липа, совершенно не понимаю, когда вас достигнет моё заказное письмо. Но в одном уверена, если вы читаете его, значит, вернулись домой».