Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 351 – Галина Калинкина

— Какой там! Артистка она и есть артистка, хоть и врачиха. В самодеятельности играла, в драмкружок аж на пенсии бегала. Врач, он сурьёзным должен быть. Вот как святой Лука.

— Валентин Феликсович? Где я себе отыщу такого?

— Девке не должно искать. Блюди себя, да и всё. Само найдёт.

— Вот тётка блюла себя и вековухой осталась.

— Нет, тут другое… И жаних был у ей. Только он в попы подался. А за иньшего она не пошла.

— Это о. Ульян? Буфетов?

— Всё-то ты знашь. Дедушка твой говорил: жизнь есть единожительство. О, как! И борьба-то вся, что в Книге Книг прописана, в храме Божьем проходит – внутрях у человека, в утробе его.

— Мила извечно сердитая, боишься пуще рассердить. Будто и вправду постоянно с кем-то борется. Но, сдаётся мне, что сама с собой.

— Да такой род у Хрящёвых нескладный. Да, тебе, поскакухе, не понять.

— А… не понять?! Ну, так и я уйду. Вы скажете душе моей: "летай на горы, как птичка". Улечу этим летом…к Чермному морю.

— Бознать, как ты личиком на бабушку свою – Вивею – похожа, на Ландыша-то.

— Какая она была?

— Так сто раз рассказывала, неужто зачинать в сто первый?

— Я их историю знаю, как будто свою. Лавр и Ландыш, красная Москва, «борьба снеговая», стены дома промерзают до инея, а он ей кампанулы цветущие дарит. И про тиф знаю, и про приёмник-распределитель. И про «двадцатку», и как книжки из библиотеки сдавал на подарки детям к Рождеству. И как признаться друг другу не смели. Снизились у них потом отношения?

— Никогда. Так друг с другом охранительно! Он на колени вставал и одевал ей шерстяные носочки, когда полы студёны. Глянешь на такое, и слёзы сами собой из глаз брызнут. Иии…скольки всяго перевидали-то.

— Всё знаю. Как он упустил её? Как отпустил?

— А как не отпустишь? И сама она вольна птица – никому не удержать. И промысел таков. Всё удивлялся, как схоже вышло с его отцом: мать-то первой у них ушла. И чего ты меня сёдни раздёргала? Ну, лети, лети, к морю. А у меня, должно, обратно ревматизма разыгралась. Всю грудину сжимает.

— А давай-ка, Липочка, свезу я и тебя на море?

— Вот чё выдумат ведь, чумичка. Мне-то уж приведи, Господи, встать на утро. Вот свезла бы ты меня на Рогожку, бо с самой Паски тама не были. А как прихожу в Покровский собор, любуюсь на детишков в кафтанчиках и в сарафанах, с косами до пят, с лентами шелковыми. Крепка старая вера. Травили её, не вытравили. Залюбуешься – в нонешней Москве, где все в энтих ходят…в варёнках. Ить чё выдумат, портки варить, да с пемзой и хлоркой.

— Я в джинсах не хожу, Липочка. Вот давно спросить тебя хочу…

— Чего это, чего это, двери-то закрывашь?

— Поясни мне, Липочка, пока мы вдвоём, отчего дедушка так распорядился?

— Да ты никак обижена им?

— Обижена.

— Как же?!

— Что рано ушёл.

— Ээ… рано… Почти век прожил.

— Скажи, почему дяде Анатолию, детям его, Мике и Тусе, Веке – папиной приёмной дочери – всем что-то ценное, весомое, дорогое. Монеты золотые, запонки, перстни. Даже Миле – серьги с горным хрусталём, полуимпериал. А папе – часы без боя, барометр, какой давно врёт, чернильницу…пустяшное. И откуда те полуимпериалы?

— Ой, с монетами забавно вышло. Самые голодные годы в нужде прошли. А уж когда жисть наладилась, тогда и обнаружился тайник.

— Где же?

— В сундучке двоежирном. Сперва Лавр всё откладывал его починку. Бралси, сызнова откладывал. Потом как-то, уж Толик с меня ростом вытянулся, они с Лавром повздорили, ну и малой назло сундучок тот об стенку. Так и обнаружилось: не два, а три дна. А теремок не собрать: развалился.