Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 354 – Галина Калинкина

— А мне казалось, церква наша всегда была. Вот просто всегда.

— Ну, при тебе-то уж да. Деинька водил тя с малых лет, причаститься-то, как же. А токо если б не ён, не Лавр Павлович наш, не так скоро и открыли бы. Как Лексей Лексеич преставился, как Леонтий и Никола ушли один за другим, так догляд за «Илией Пророком» Лаврик на себя взял. Кабы не его прошения и досмотр, одним из первых в городе не открыли бы «Илию Пророка». И святыни в церкву нашу возвернулися. Кто увёз, тому и возвращать, а как же. Он, Лавр да Андрейка Конов знали, где почивший селезнёвский священник схрон исделал. Привезли с Костиком. Да, святыни не сразу в открытый храм взошли, со временем. Оглядывался о. Ульян на власти. А иконы до сих пор потихоньку из домов прихожан к «себе домой» возвращаются. Так что нынче мне службы пропускать нипочём нельзя. Все знають меня тама, все злоровкаются – Олимпиада Власовна, Христос Воскресе. Бывает, сам о. Ульян мне просфору выносит. А Милка хотит его видеть, да гордость не позволяет решить свои отношенья с настоятелем и с Христом Богом. Чистая она дева, безгрешная? Ан нет. Гордость перечёркивает людям их чистое девство напрочь. Невиданное дело, как высокая гордость людей принижает. А настоятель у нас суровый такой, такой суровый. Старухам приходским поблажек не даёт: как солдат их строит.

— Мне кажется, он самый большой друг Милы. Иногда они вдвоём так гуляют…

— А ты видала? Она же прячется, скрытничает.

— Видала. По набережной у акведука идут рука об руку. И можно было бы подумать… Только вот он ведь в рясе всегда. Тоже мне, ухажёр. Монах-старикашка.

— Мила, что ль, молода? Старуха. Они давно так… дружать.

— Дружба без радости и без надежды.

— И у ей надежда есть. Вот у твоей бабушки ухажёр был в рясе. А потом с Лавриком встренулись и все жанихи кончились. Миле нашей, какие нынче жанихи? Сама старуха. Вот уйду я, втроём останетесь, без присмотру. Она тут у вас старшей будет. Одним днём живу. Угли горя сердце жгут.

— Не говори страсти, Липа. Ничего слышать не хочу. Скоро по дедушке сорок дней. Мы от того не отошли. Он от нас отошёл.

— А мы помянем. В церкву пойдём. И отца тваво с собой позовём, Евгения. И Милу возьмём. Вспомянем нашего Лавра Павловича. Ми́ра сего́ красоты́ убежа́в, я́ко уме́ты вмени́ преподо́бне, и́нок бы́сть и нра́вом и о́бразом, и о ве́ре Христо́вой ревни́тель изря́ден, те́м я́ко венце́м от ла́вр Лавре́нтие увязе́ся, сла́вою нетлен́ною от Христа́ Бо́га на́шего, Того́ непреста́нно моли́ за душа́ на́ша. Ближе души у меня не было. Он да Вита. Брат и сестра мне.

— А Филипп твой?

— Ну, Хвилипп, то иньшее.

— Совсем другое?

— Совсем.

— Так и пропал?

— Зачем бередишь-то? Как вернулись мы из села, Лексей Лексеич открыл про Хвилиппа. Понадобился тот самому Мелетию. Архиепископ на Дон отбывал. Спешно и секретно. Дружина Святого Креста, слыхала? Свой человек нужон. Мелетий и прежде туда ходил, когда Дон под белыми лежал. В девятнадцатом в Царицыне власть кожаных анафеме предал. И оба канули. Несть могилки им.

— Почему ты за другого не вышла?

— Да как же? Гора сосватал меня. Монисто видала?

— Видала.

— Вот те вещественное доказательство. А мы искали яво. Писали туда, в Чершавскую-то. Письмо за письмом.

— И чего?

— И ничего.

— Совсем?

— Вовсе.