Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 356 – Галина Калинкина

После похорон Николу дырявого и Николу паленого из нянькиной светлицы Шуша переселила в свою комнату – бывшую Вивеину. И теперь на неё со стены смотрел Николай Угодник, ликом расстрелянным и ликом прожженным. Надо в церковь снести. Теперь можно.

А в доме оставить всё как есть, как было при деиньке и Липе. Жить как внутри старинного романа, в древней усадьбе посреди современного города с гигантскими светящимися панно рекламы, заглядывающими в лантратовский двор и сад. Город пульсирует электричеством, неживым светом, запитанным в цепь событий и обстоятельств, силой и уймищею которых снесена Сухарева башня и Крестовские водонапорки у Виндавского вокзала, заброшена Бахрушинская богодельня, взорван собор Александра Невского на Миусе. Но подаёт в город воду Алексеева водонапорка. Перекинулся через ленточку Яузы арочный Катенькин акведук. Спит в усыпальнице голова инженера-строителя на Пятницком погосте. Закольцовыны тропинки в Сокольничей роще возле Чёртова пруда. Принимает больных Шереметьевский лазарет. А в Аптекарском огороде поблёскивают стеклышками оранжереи, наполняется водой и заморскими рыбами имплювий. Пусть слобода зарастает вокруг каменными башнями, как зубцами крепостной стены. Пусть вечерами окна Большого дома слепят огни девятиэтажек, неоновые вывески. Среди новостроек до скончания века своего будут ютиться не покинутыми два осевших, вросших в землю дома, с дубовыми ставнями и резными наличниками, с навершиями и кокошниками, с берегинями и прибогами. Будут смотреться со стороны как захолустное умирающее поместье, как палаты древнего городища на краю овражка, оставшегося от пущенной под землю Таракановки: и снести недосуг, и оставить не к месту. И флигель пусть до времени пустует. Его будут содержать в порядке на случай приезда кого-то из родни: зимой протапливать, летом проветривать; в нем лелеять надежды на воссоединение во имя жизни будущего века большой, разлетевшейся по миру семьи.

Поезд мчался на долгих ночных перегонах, как убегающий от погони, как чудом успевший хвостовым вагоном перескочить горящий мост, не провалиться всем составом в пропасть. Окунутая в синьку, с подтёками, луна держалась стоповых огней, металась то на правую, то на левую сторону по ходу. Казалось, блестя своим перламутром, спешит заглянуть во все окошки купейного, ничего не упустить.

В четвертом купе прицепного вагона ехали трое, с утра перезнакомившиеся, наладившие дорожный быт, выспавшиеся днем, напившиеся чаю, насытившиеся промасленной молодой картошкой в патине кожуры и вялого укропа, сторгованной через окно на коротких дневных остановках. Настал час вечерний, нехлопотливый, разговорный. Мужчины сидели друг против друга на нижних полках. Загорелая девушка в ситцевом сарафане на бретельках лежала на верхней, подперев щеку рукою, глядя вниз на попутчика и не видя отца. Попутчик, лысый, старомодный человек, протирал очки оконной шторкой с полинялым логотипом и изредка всхахатывал, слушая соседа. Четвертое место пустовало, и за ним с неустанным интересом следил проводник. Удивительное дело нынешнего «бархатного сезона»: билетов не достать, а вагоны идут полупустыми.

Отец рассказывал, как три недели назад они с дочерью, отринув всё тяжкое, что налегло тем летом, решились-таки на поездку к югу, дикарями к Чермному морю. Как вышли на прогретый перрон Рижского, бывшего Виндавского вокзала с билетами в нагрудном кармане, с баулами в руках, с провиантом в авоське и соломенными шляпами на резинках за плечами, так и встали на месте, ошарашено озираясь.