Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 358 – Галина Калинкина

— А какою рукою, Артем Артёмыч? – девушка пыталась наклониться так, чтобы помимо лица спросившего разглядеть сверху и лицо отца.

Но отец, как назло, откинулся спиною к стене, и тень от верхней полки скрывала его фигуру по пояс, оставляя на свету только замкнувшиеся в замок пальцы рук на сведенных коленях.

— Евгений Лаврович, вот молодежь не представляет, но мы-то с вами – почти ровесники, люди пожившие, повидавшие, нам-то понятна глубина, редкость, – говоривший вытер вдруг вспотевшую лысину носовым платком, будто четверть часа назад не помнил о нем, протирая стекла колыхавшейся шторкой. – Мне по роду занятий приходится вычитывать несметное количество строк, пока найдешь слово, наотмашь бьющее, обжигающее, сердце пристыдившее или примиряющее с непоправимостями жизни, обнадежившее. Я работу золотоискателя люблю. Но читать ненавижу. Издержки работы издателя. И дня не смею пропустить. Не читал день – вроде как поистратил зря, не намыл.

— Книга – дух, книга – душа, воздух. Так отец мой говорил, Лавр Лантратов.

— Да, деинька так говорил…

— А у меня оскомина книжная, знаете откуда? Со студенчества, с филфака… Ты прочти-ка тысячу страниц за день. И в нынешний отпуск дал себе слово: ни одну рукопись в руки не возьму, ни одну книженцию не открою. Сначала держался. Экскурсии там, солнечные ванны, душ Шарко. Но окружение, знаете ли, санаторское не способствует. Окружение подвигло к уединению. Люди искусства… Все великие, вот все, даже не через одного. Через неделю стал с рассвета от тех мудрых ликов и благолепных разговоров сбегать и объявлялся в апартаментах за полночь. Меня даже выселить грозились. Но потом оставили в покое. И скитался по городку, у моря часами блуждал. Вот лысина репою запеклась. Пару романов в уме сочинил. Про наше издательство, но оба почему-то на шеридановскую «Школу злословия» походят. И устал отдыхать. Жена телеграммами закидала: скучает. Решил раньше в столицу сорваться, не догуляв неделю. Сдал билет в «СВ», чудом удалось достать в прицепной вагон. И буквально за день до отъезда в руки мне совершенно нелепым образом попадает вот эта вот вещь. На последней странице инициалы Е.Л.Л. То ли Еремеев Леонид Леонидович, то ли Еланский Лука Лукич, то ли Ефремов Леонтий Львович…

Артем Артемович бережно ладонью ощупывает тетрадку, как будто пытается убедиться в ее вещественности, разглаживает загнувшиеся кверху уголки страниц. Шуша в «отпускном» сарафане ловко, как юнга, спускается сверху на нижнюю полку. Накинув кофточку на голые плечи, усаживается рядом с отцом. А прижавшись к пижамному плечу и подсунув руку под отцов локоть, с трудом размыкает сжатые «в замок» его пальцы.

— А что за нелепая история?

— Да принялась там за мной одна дамочка увиваться – раскрахмаленная. Каюсь, поначалу, как бес попутал, загляделся в синие очи. Но потом мне сосед по палате, старикашка, так себе лирик, доставляет слушок-с. Активные наши литфондовские дивы, бухгалтерша и профсоюзная лидерша, женсовет, ядрёна корочка, решили, отшельника проучить. Это меня. И вот той самой синеглазке доверено обольстить зазнайку, как опровергающего их постулат о стопроцентной неверности мужского курортного населения законным женам.

— Что же, устояли? – поинтересовался Евгений, не выбираясь из тени.