Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 91 – Галина Калинкина

Когда девушки перемыли посуду, Лавр смущённо спросил:

— Липа, а это точно была солянка?

— Ишь балованный… Кулеш с селёдкой, чем тебе не солянка?

В ту ночь дом отошёл ко сну спокойным, почти счастливым, насколько можно быть счастливым в мире соседствующих слёз и горя.

— И почему на кладбище завсегда так злосчастно каркает вороньё?

— Каются.

— В старости как-то ближе чувствуешь и принимаешь природу. Пройдёмся до Лиленьки.

Настоятель и протодиакон бродили по узким кладбищенским тропкам. Снег, лёгший на сухую землю, растаявший на мостовых и во дворах, здесь держался. Голубцы, покрытые пышными снежными шапками, стояли над могилами как гигантские зелёные мухоморы. Возле их плодоножек петляли следы птичьих лапок. Карканье с тополя разносилось на весь погост и перекликалось с резким скрежетом лопаты о камень: церковный сторож расчищал дорожку к ступеням крыльца.

— На воздухе лучше думается. Вот и позвал тебя прогуляться, Лексей.

— Вижу, вижу, Роман Антонович, кручинишься с начала Филипповок. С Толиком вроде всё добро. Ладный малец растёт.

— На Толика не нарадуюсь. Когда молитовки свои сочиняет или болтает сонной головой. Набегается, к вечеру, глядь, совсем осоловел, а ложиться противится. Вот он на днях просил меня в альбомчик себе вписать из Иоанна Златоустого. Помнишь, то место: «Якоже бо царь боле есть князя, а князь воеводы, а воевода болярина, а болярин сотника…». О, я мечтал вписать в тот альбомчик все Божьи слова, что охранят его после моей кончины! Но какая жизнь ему уготована? Что со страной будет? Что есть?!

— Худо, худо в доме нашем. А ведь сам знаешь, иже веру имет и крести́тся – спасе́н будет, а иже не имет веры – осужде́н бу́дет.

— Едва обрадовались… В девятьсот пятом алтари распечатали – и на нашей улице Пасха. Знаешь, когда в Покровском на Рогожке алтарь распечатывали, пришлось замки сбивать. Ключи за пять десятков лет утеряны. Вошли, и скелеты голубей да ворон увидали. Удручающе выглядели истлевшее облачение, иконы упавшие, полинявшая роспись на стенах. Но вот скелетиков птичьих не ждал. Страшно. Влететь нетрудно, а выбраться невозможно. Да, двенадцать лет рассвета, как один день! И много успели. Даже кое у кого мысли возникали замириться с никонианами. Но едва продыхнули староверы, а их сызнова душат. Революция хоть и теснит гонителей наших, да не радостно то, не радостно. Вот монастыри их в простые приходы преобразуют. Вот духовную консисторию их упразднили. Вот вводят епархиальные советы. Прещения не бессмысленны. Однако, не по-христиански было бы злорадствовать.

— Уж то было бы совсем в дровах. Нынче всё упраздняют. Всюду Советы да Советы, ничего акромя. Только веру не упразднить, пробьётся.

— Да, жизнь не есть благость. Вот, говорят, духовенству анкеты вручают. На предмет отношения к правящей власти.

— В мысли пролезть хотят. В подноготную.

— Другое у меня сейчас болит. Возрастает движение «Живой церкви». Откуда такое?

— Обновленчество от размена веры идёт, от кривды. А ведь если обмозговать, обновленцы от никониан откололись, значит, и сами никониане отпор получили? Нынче в Православной Церкви новый раскол.

— И снова не мы раскол несём. Нынешний ихний с нашим не сличишь. Не такой кровавый.

— Как ещё развернётся…

— Верно. Ихний раскол шутовской, но может достичь трагедии. Встречался я с иереями нашими и архиепископа Мелетия навестил. Сказывают, семь церквей по Москве обновленцам отдано. Тревожно.