Книга Десять дней в мае, страница 21 – Джо Смит

— Это было… крышесносно, – я так и остаюсь на пороге, почти за тканью.

— А? Да, спасибо, – он не видит меня, отвечает на автомате.

Черное верхнее – это оказывается обычная косуха, надо же! – лежит на полу. Ткань футболки обхватывает тело. Какой же он тонкий! Я не могу сдержать громкий, судорожный вздох, взгляд застилает – и я выхожу из укрытия.

— Ты живой, – шепчу по-русски, застывая – Ты живой.

— Да, – он поворачивается, эта секунда встречи взглядов забирает десять лет жизни, – Ты поверила?

— Конечно! – мне так хочется бросится сейчас к нему, трогать, сжимать, ощущать тепло, – Конечно поверила, а как иначе? Я ведь очень-очень доверчивая. И мне больно. И я ужасно боюсь тебя, – сминаю края футболки. Вот и призналась.

— Прости, – он шепчет, но мягкая улыбка подсвечивает этот усталый шепот, – Я не хотел сделать больно, только не тебе. И пугать тоже не хотел.

— Откуда такая забота? Зачем? – не знаю, плакать мне или радоваться. Рвет меня в клочья!

— Я сейчас не могу объяснить это свое желание, но оно есть и я серьезно не собираюсь ему противиться. Просто, позволь мне, – встает. Мягко, в тон улыбке, аккуратно, как к бомбе замедленного действия, делает движение ко мне. Подавляю желание отскочить в сторону.

— Прошу, позволь… – о, эта его открытая, широкая, надежная ладонь.

— Что?

— Попытаться сделать так, чтоб ты перестала меня бояться, наконец-то, – и еще ближе.

— На что? На что тебе это гребанный шанс? Чего тебе не хватает? На что я тебе еще? – я не могу больше, я боюсь, сама не понимаю, чего и почему. Так сложно дать этот чертов шанс. Его идеальная игра! Его это выпирающее, давящее совершенство! Он весь! Теряю себя.

— Пожалуйста, – еще тише, еще шаг, – Позволь.

Ну скажи ты! Ну скажи! Только разрешения просить храбрости хватает? Да? Хорошо, ускорим процесс!

— Кто я для тебя? – ох, сразу, сама себя в краску. Ну, о каком кто тут кому может идти речь? Адекват, ау, ты где там? Когда он успел-бы сам для себя это понять? За четыре дня?

И, в мать их, подтверждение скачущих галопом мыслей, он молчит. Просто смотрит и молчит.

— Нечем крыть, да? – вкладывая как можно больше яда, выплевываю и разворачиваюсь уходить. Хватит. Тут больше ничего нет.

— Стой! – весь воздух вон из легких от такого его голоса, опять ушедшего в опасный бас. Он не просит более. Я и ждала, и боялась. И опять все эмоции в кучу, а он снова смягчается, – Пожалуйста, – и как-то уж совсем беспомощно, как будто совершенно не умеет хранить эмоции на глубине, – не уходи.

Шумит публика, но где-то там, за пределами сознания. Люди собираются, ходят группками, обсуждают, поздравляют – а мы так сильно, так бесконечно отгорожены от них, что просто даже как-то глупо прислушиваться. Тяну время, рассматриваю стены, потолок, собственные ноги. Знаю, если сейчас отвечу – никогда больше не вернусь. Тру глаза, нос, лицо. Слышу, как бухает сердце, диким галопом – не знаю его или мое собственное. Выравниваю дыхание, готовлю сама себя.

— Ты серьезно? – полуоборот спасает меня, я не вижу его толком из-за упавшей на лоб челки, – Мне остаться, после всего?

— Да.

И это мой приговор.

* * *

Падает, наконец-то, звенящая, какая-то по-дурацки счастливая тишина. Банально, но никого не остается вокруг. Я еще мгновение прислушиваюсь, прежде чем обнаружить себя совершенно шалую в его широких объятиях. Утыкаюсь в ворот, там, где так соблазнительно выпирают ключицы, смеюсь, сама не знаю пока чему. Наверное, вот этому чувству тепла и закрытости от всего мира.