Книга Десять дней в мае, страница 22 – Джо Смит

— Все разошлись? – чувствую, что будут сейчас его губы на моих губах, потому что рот его невыносимо близко. Тяну время, опять. Предвкушенье, как известно, лучше, чем вкушенье.

— Да, наверное. Тебе не все равно? Мне – да.

— Не знаю, – кручусь, повожу плечами, как будто вью гнездо в его руках.

— Устраиваешься поудобнее? – в глазах солнечные зайцы. Я так по ним истосковалась.

— Да, – выдыхаю в губы, а его взгляд отпечатывается на моих.

— Я могу? – столько щемящей, берущей прямо за сердце, нежности в этом дурацком вопросе. И вместо ответа, на разрыв, чтобы окончательно в клочья – накрываю его губы своими.

Горячие руки, пониже лопаток. Он обхватывает меня всю, вкладывая всего себя в этот поцелуй, в эти теплые, уютные объятия. Губы мягкие, аккуратные – и так же целуют, едва касаясь. Сжимаю в ответ, хочу показать, как сильно мне надо быть ближе. Но он не спешит, его прикосновения, его губы ровно так же аккуратны и ненавязчивы, как если бы мы просто разговаривали о погоде. Я толкаюсь к нему, я не боюсь больше. А он отстраняется, смотрит сверху вниз, смешинки соединяются с совершенно другой эмоцией. Чувствую, как у моей груди стучит его сердце, как он напряжен.

Ты не сделаешь мне больно, не раньше, чем я сама тебя попрошу, но и тогда – руку на отсечение даю – будешь сопротивляться, немного, но все же.

Я думала, я серьезно думала, что вот таких, как он быть в природе не может. Не может быть с таким самообладанием, такой выдержкой – и вот он! Вселенная, странная, дурацкая – дала именно мне, и такого вот, невозможного! Чем я заслужила?

— Пожалуйста, – теперь уже я прошу, – Отпусти себя. Я хочу.

— Правда? – предштормовой, мой любимый теперь, взгляд, смывает последние смешинки. Я так хочу этого.

— Правда, – и меня уносит с этой планеты.

Губы обрушиваются почти грубо, он срывает опояску, подносит спичку к собственной бочке с внутренним порохом. Движения становятся смелее, хватает за плечи, вытряхивает из пиджака, тянет порывисто по рукам, выуживает. Сминается край футболки, поцелуй становится влажным, требовательным, грудь движется бешено, дыхание сбивается, толкаются твердые бедра – он раскрывает меня. А мне только ловить эти движения, эти руки-бедра, только попадать в ритм дыхания, прикосновений, толчков. И я спешу, я отзеркаливаю его: так же сражаюсь с футболкой, так же отпускаю демонов. Я чувствую, я наконец-то чувствую его. Губы терзают губы, руки – тело, тепло – сердце. Убил – и закопал, а потом вернул к жизни.

— Хочу тебя, – ляпает рот, прежде чем голова возвращается на место.

— Не здесь, – шепчет Уилл, слегка отстраняясь. – Не, – пауза, снова губы к губам, больно, – здесь.

— Сердце скачет, – все-таки отрываюсь от него, но из кольца рук не выныриваю.

— Очевидно и мое тоже, – он дышит глубоко и громко и не выпускает меня, хотя бедра теперь находятся в прямо-таки пионерской позиции.

— Что о нас подумают? Кошмар! – я улыбаюсь этому своему наблюдению. Надо потом, обязательно надо, ознакомить его позже с советскими традициями и понятиями. Чтоб смог лучше понимать. Мне ведь почему-то отчаянно этого хочется – чтоб он меня понимал. И самой тоже понимать его очень хочется. И становиться, каждый день, ближе к нему, настоящему, вот такому, как сейчас – и другому, любому, какими он будет. Хочется!