Книга Ангелина, страница 49 – Александр Козлов

Ее сердце, закаленное в интригах и мелких пакостях, отказывалось верить, что Михаил мог предать ее, выбрать эту… Ангелину. Варвара видела лишь одно: ее сын был околдован и одурманен, и ее долгом было спасти его от этой напасти.

Она долго вынашивала свой план, лелеяла его, как последнее средство. И вот момент настал. Дождалась – все глаза в окошко высмотрела, чтобы не прокараулить момент! Михаил пришел за инструментами – это был ее шанс!

И старуха сыграла свою последнюю карту.

В полумраке сарая, под аркой, табуретка дрожала под ее ногами. Веревка, грубая и жесткая, давила на горло. Варвара Прокопьевна заранее все подготовила и предусмотрела, и когда Михаил вошел в сарай, она уже в образе мученицы глядела на него глазами, полными слез от натертой по щекам луковицы. Неотрывным взором смотрела на его хмурое, недовольное лицо, пытаясь уловить на нем хоть искру сочувствия, хоть тень сомнения. Напрасно: сын не обращал на нее никакого внимания, будто ее и вовсе здесь не было!

— Ежели уйдешь, то опосля всю жизнь каяться станешь, что мать родную во петлю загнал! – ее голос, сорванный от рыданий и отчаяния, эхом разнесся по сараю.

То был ее последний козырь, финальная ставка в этой жестокой игре. Ей хотелось увидеть в глазах сына страх, раскаяние, мольбу о прощении. Ждала, что он бросится к ней, стащит с табуретки, обнимет и скажет, что был не прав, и попросит прощения.

Но Михаил ушел. Просто ушел, даже не оглянувшись в ее сторону. Шаги его, как приговор, прозвучали гулко и равнодушно.

Варвара Прокопьевна осталась стоять, застывшая в трагической позе, с петлей на шее и потрясенным взглядом, устремленным в пустую дверную арку. В этот миг поняла окончательно: доигралась! Преступила черту, за которой родственная связь превратилась в ничто, стала безразлична собственному сыну!

Волна горечи и обиды захлестнула ее. Кто теперь окажется никому не нужным? Ведь взаправду говорят, что все в жизни возвращается бумерангом. Все ее козни, сплетни, интриги, направленные на разрушение чужого счастья, вернулись, обратившись против нее самой.

Разочарованная, уязвленная до самого донышка своей заскорузлой душонки, старуха приняла бесповоротное решение. С неимоверным усилием запихнула в огромный, потрепанный чемодан свои пожитки и отбыла к своей сестре в Орел, как в ссылку, в добровольное изгнание.

Никто не провожал ее. Даже с мужем, старым немощным дедом, не пожелала проститься. Лишь глянула на него вполоборота и… не произнесла ни слова.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда Михаил и Ангелина, открыв скрипучую калитку, вошли во двор. Их встретил одинокий дед, который сидел на лавочке у дома, сгорбившись и погруженный в свои мысли, будто врос в эту землю.

Увидев их, он медленно поднялся, опираясь на резную трость. В морщинистом лице промелькнула слабая улыбка, похожая на увядший цветок, распустившийся под лучами солнца.

— Мишанька… Линочка… Как я рад, что пришли навестить старика! – прохрипел он, и голос его напоминал шелест сухих листьев.

Михаил с нежностью обнял отца, ощутив его хрупкое тело. Ангелина с привычной заботой поправила съехавшую набок кепку у него на голове. Они знали, насколько важен для старика этот визит. Он ждал их не просто как гостей, а как напоминание о прошлом, как связующую нить с миром, который стремительно ускользал от него.