Книга Её Сиятельство Графиня, страница 45 – Лика Вериор

— Изволю, Демид Михайлович. Рада вашей компании, да и до экипажей нам проще самим дойти, чем ждать их здесь.

И они продолжили прогулку. Сердце князя было не на месте — из головы не выходил момент его собственной слабости.

Плачущая женщина — ах как ужасна она и прекрасна в то же время! Если бы не секундное осознание, Демид обнял бы Лизу прямо там — на улице, прижал бы к себе, не постеснявшись погрузиться в это ощущение всем сознанием, попытался бы уловить аромат её волос, её кожи — да хотя бы одежд.

Но что бы было дальше? В эти пару секунд, быть может, графиня бы и стояла смирно, переживая разбитое увиденным сердце, но что потом? Она бы оттолкнула его — и вовсе то не физическое определение. Она оттолкнула бы его от своего тела, от своего разума, от своей души, не пожелала бы с ним больше водиться. Нет, того бы Демид не пережил, он не готов был променять хрупкое равновесие их уже привычных дискуссий на мгновение плотского наслаждения.

Нет-нет, её аромат, тепло её закутанного в меха тела — это всё он может представить, не разрушая того, что имеет. Чего уж точно не в состоянии вообразить его разум, так это её речей, её отповедей и даже ругани — деликатной, заковыристой, но всегда очевидно-оскорбительной.

Слава Богу, он удержался! Вавилова Лизавета Владимировна — это ясно — стала самоцветом его тусклого существования.

Санкт-Петербург

Поместье Вавиловых

Подаренных Воронцовым крепостных привезли к вечеру — каждый тощий, голодный, без какого-либо собственного имущества. Лишь к одному из них — старику, едва перебирающему ногами, — прилагалось большее, чем то, что он принёс на своём теле — такая же старая и тощая собака.

Смотреть на этих несчастных было тошно. Тошно становилось и от того, что я, по сути, являлась участником богомерзкой сделки — стала собственницей ещё нескольких «душ».

— Есть ли у кого-то из вас оставленная с прошлыми хозяевами семья? — спросила, но ответа не последовало. — Или же ещё где? Если есть мужья, жёны, дети, родители, вы сообщите — мы постараемся выкупить их.

— У меня, — подняла голову та самая женщина, чьего сына хотели продать. Сейчас он спал у неё на руках, прижав голову к груди. — Я Аксинья — из Троицкого. Два сына там остались, но, может, и продали уже их… или сгубили…

— Кому принадлежит? — повернулась к Мирону.

— Которое Троицкое? — уточнил.

— Мытищинское…

— Шереметевы, стало быть, ваше сиятельство.

— И как бы выкупить? — спросила.

— Напишем-с письмо, подождём-с.

— И долго ждать?

— Как придётся, ваше сиятельство.

— Что же, лично мне его ловить, что ли? — вздохнула. — Определите в комнаты, накормите, узнайте о здоровье. Если есть что серьёзное — доложите, — раздала указания и ушла к себе. И всё же бедная женщина! Продали семью, да так, что двух сыновей решили оставить, а сегодня и последнего хотели забрать. Ну, слава Богу, хоть при муже, есть ей, на кого положиться. Видела я, как он за женою дёрнулся — точно был готов защищать. А до сына ему, видимо, не такое большое дело — очень на мужчин похоже.

О деле моих новых подопечных как-то быстро позабылось, нарисовались иные хлопоты — обещалась же провести «дамский вечер» — полагается исполнить в наилучшем виде.

Конечно, дело это оказалось не быстрое: подготовить всё необходимое — половина дела, куда важнее выбрать дату, да такую, которая никого не оскорбит. У одной супруг в этот день умер, у другой траур последние дни, третья ненавидит вторники, четвёртая по средам «на пике недомогания». В общем, затянулось всё, и гостей я встречала уже по весне.