Книга Между строк и лжи. Часть I, страница 75 – Елизавета Горская

Она молча прошла мимо него, чувствуя его пристальный взгляд на своей спине. В приемной секретарша вскочила при их появлении, ее глаза расширились от удивления, увидев, что сам мистер Сент-Джон провожает незваную посетительницу.

— Миссис Эшворт, проводите, пожалуйста, мисс Харпер к лифту, — бросил Сент-Джон секретарше, не глядя ни на одну из них, и, не дожидаясь ответа, вернулся в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

Щелчок замка прозвучал в тишине коридора оглушительно. Вивиан, сопровождаемая молчаливой, явно сгорающей от любопытства секретаршей, дошла до лифта. Пока она ждала кабину, ее мысли метались. Что это было? Спектакль, разыгранный специально для нее? Или она действительно видела проблеск истинных чувств, истинного гнева и, возможно, даже страха в глазах этого непроницаемого человека? Кто он — ее враг, ее тайный покровитель или просто еще одна фигура в сложной игре, пешка в чужих руках? И что за «Atlantic Cargo»?

Двери лифта открылись, и Вивиан шагнула в зеркальную кабину. Спускаясь вниз, она смотрела на свое отражение — бледное лицо, растрепанные волосы под модной шляпой, слегка покусанные дрожащие губы. Она не получила ответов на свои вопросы. Но она получила нечто большее — новую загадку и опасное знание, которое могло стоить ей жизни.

Кэб, нанятый на оживленной Стейт-стрит сразу после бурной встречи с Николасом Сент-Джоном, оставившей во рту металлический привкус страха и неразрешенных вопросов, мерно покачивался на рессорах, увозя Вивиан подальше от холодной, неприступной громады «Коммонуэлс Траст» в промозглые, сгущающиеся сумерки города. Колеса глухо шуршали по влажной брусчатке, где недавний дождь оставил после себя блестящие, словно покрытые черным лаком, разводы, и этот монотонный звук, смешиваясь с цокотом копыт единственной лошади, тянувшей легкий экипаж, казалось, лишь подчеркивал оглушающую тишину, воцарившуюся в душе Вивиан. Она сидела на жестком, обтянутом потрескавшейся кожей сиденье, пахнущем сыростью и конюшней, и невидящими глазами смотрела в забрызганное мелкими каплями холодной измороси окно, за которым медленно разворачивалась панорама вечернего города.

День неохотно уступал свои права, небо над крышами окрасилось в тяжелые, свинцовые тона, предвещая скорую ночь или новый дождь. Туман, сползавший с гавани, уже начинал клубиться в узких переулках, смягчая резкие очертания зданий, превращая их в расплывчатые, таинственные силуэты. Один за другим, словно по команде невидимого фонарщика, вспыхивали газовые фонари, их желтоватый, неяркий свет дрожал на влажных камнях, выхватывая из полумрака мокрые ступени крылец, блестящие перила, темные витрины магазинов, уже закрытых до утра. Воздух был прохладным и влажным, наполненным сложным букетом городских запахов: терпкая горечь угольного дыма, смешанная с йодистым дыханием близкого моря, слабый аромат выпечки из какой-то припозднившейся булочной и прелая сырость опавшей листвы, сбившейся в кучи у подворотен. Где-то вдалеке прозвенел колокольчик трамвая, на мгновение нарушив тишину, но тут же стих, оставив после себя лишь ощущение быстротечности жизни, продолжающейся своим чередом, несмотря на ее личные бури и страхи.

Но Вивиан почти не замечала этой меланхоличной красоты вечернего Бостона. Ее мысли, спутанные и лихорадочные, словно клубок змей, ворочались в голове, снова и снова возвращая ее к событиям последних, ставших такими невыносимо долгими, часов. Кабинет сенатора Рэндольфа — его холеное лицо, искаженное гневом, вкрадчивый голос, полный завуалированных, но оттого не менее страшных угроз, цепкие пальцы, неожиданно сильно, до боли впившиеся в ее запястье, словно стальные тиски, оставившие на коже ноющий багровый след, который теперь прятался под длинным рукавом элегантного платья и тонкой лайковой перчаткой. Карета с гербом Сент-Джонов, летящая из туманной дымки, как предвестник неминуемой гибели, и спасение в последнее, немыслимое мгновение — в руках Дэша, такого ненавистного из-за своей рассудочности в тот момент и такого отчаянно необходимого сейчас. А потом — этот черный, зловонный переулок, казавшийся ловушкой, из которой нет выхода, внезапное нападение из темноты, ледяной, парализующий ужас, когда чужие, безжалостные пальцы в жестких кожаных перчатках сдавили горло, выбивая воздух из легких, лишая последней надежды, и хриплый, бездушный голос, бросивший слова, страшнее любого физического насилия, страшнее самой смерти: «…иначе пострадают те, кто вам дорог».