Книга Между строк и лжи. Часть I, страница 73 – Елизавета Горская

Слова вырвались прежде, чем она успела подумать. В порыве отчаяния, в неудержимом желании заставить его увидеть, заставить поверить, заставить, наконец, перестать играть эту роль бесстрастного аристократа, она дрожащими пальцами рванула высокий кружевной воротник своего платья. Дорогая ткань подалась, обнажая нежную кожу шеи, на которой безобразными, темными пятнами проступали следы жестокой хватки — багровые, почти черные в некоторых местах. Контраст между тончайшим брюссельским кружевом, изысканным кроем платья и этими уродливыми отметинами был разительным, почти непристойным.

— Вот! Смотрите! — ее голос сорвался на хриплый шепот. — Это тоже «не ваш почерк»?!

Реакция Сент-Джона была мгновенной и совершенно неожиданной. Маска ледяного спокойствия разбилась вдребезги. Он резко втянул воздух, было видно, как дернулся кадык на его шее. Его коньячные глаза потемнели, превратившись в два непроницаемых омута, в глубине которых бушевала непонятная буря — гнев, неверие, что-то еще. Он сделал непроизвольный шаг к ней, оказавшись так близко, что она почувствовала слабый запах его одеколона — сложный аромат сандала, кожи и чего-то неуловимо цитрусового.

Он медленно, словно боясь причинить еще большую боль, протянул руку. Его пальцы, длинные, холеные, с безупречно ухоженными ногтями, на мгновение замерли над ее кожей, а затем осторожно, почти невесомо коснулись самых темных отметин на ее шее. Его прикосновение было на удивление теплым, и Вивиан невольно вздрогнула, то ли от неожиданности, то ли от странного ощущения, которое оно вызвало. Другая рука Сент-Джона, которую он держал вдоль тела, непроизвольно сжалась в тугой кулак, костяшки пальцев побелели. Он смотрел на уродливые синяки, затем поднял взгляд на ее лицо, и в его глазах было такое странное выражение — смесь ярости, боли и глубокого замешательства, — что Вивиан растерялась, не зная, что и думать.

Тяжелая, звенящая тишина повисла между ними, нарушаемая лишь треском дров в камине и их собственным сбивчивым дыханием. Он все еще смотрел на нее, и его близость, его неожиданная реакция смущали и пугали ее больше, чем его прежняя ирония. Его пальцы все еще покоились на ее коже, теплые, почти обжигающие, и Вивиан замерла, боясь пошевелиться, боясь нарушить это странное, хрупкое мгновение.

Наконец, он медленно, словно нехотя, отнял руку. Резко отвернулся, прошел к камину, сцепив руки за спиной. Его профиль в свете огня казался высеченным из камня — жесткий, бескомпромиссный. Несколько долгих секунд он молчал, глядя на пляшущие языки пламени, словно пытаясь обрести утраченное самообладание.

Когда он заговорил снова, его голос звучал совершенно иначе — глухо, напряженно, без малейшего следа прежней светской любезности или иронии. В нем слышалась с трудом сдерживаемая ярость.

— Кто. Это. Сделал? — произнес он отчетливо, разделяя слова, и повернул голову, впиваясь в нее взглядом своих теперь потемневших, ставших почти черными ореховых глаз. Вопрос прозвучал не как участие, а как требование, почти приказ.

Вивиан растерялась еще больше. Она ожидала чего угодно — дальнейших отрицаний, обвинений, угроз, — но не этого прямого, яростного вопроса.

— Я… я не знаю, — честно ответила она, все еще пытаясь прийти в себя от его внезапной перемены и непроизвольно поправляя воротник платья, словно пытаясь снова спрятать улики, которые сама же так неосторожно выставила напоказ. — Я не видела лица. Я думала… я думала, это знаете вы!