Книга Рябиновый берег, страница 125 – Элеонора Гильм

— Окороти! – Петр помедлил и сказал куда резче обычного: – Ты про своих сыновей думай, друг.

Дальше они пошли молча. Ромаха косил в отдалении. Работал он неровно: то махал косой без устали, то становился похож на старца, что лишился последних сил.

— Эй, Ромаха! – крикнул неугомонный Афоня. – В Верхотурье плывем третьего дня. Опять к Катаю в гости пойдем?

Ромаха ничего не ответил, уши его покраснели – стали ярче ворота рубахи. Петр не углядел в прошлый раз, как отправились казаки в сонмище да прихватили с собой мальчонку. «Мальчонку?» – тут же осекся он, вспомнив себя, что в шестнадцать лет казался себя зрелым да многоумным. И женок знал…

Ромаха – дело другое. То ли отец относился к нему, пока жив был, с большой сердечностью, спускал многое. То ли он, Петр, что-то недоглядел. Жалел остолопа, а надо было розгами охаживать.

— Девкам-то он понравился, – сказал Афоня уже Петру, будто нарочно пытаясь позлить. – Отпускать не хотели. Слышишь, велели опять приводить! – крикнул он с расчетом, что Ромаха услышит.

— Вы бы в грязь братца моего не окунали, – тихо, но твердо сказал Петр.

— Он и рад окунуться, – остановился Афоня.

И Петр, невольно подражая ему, тоже опустил косу и поглядел на братца. Да, вырос он. Почти мужик, высокий, ловкий. Разгорячился, рубаху снял…

— Не уймешь ты его, жеребца, – хмыкнул Афоня. – А с сынком-то своим… Стараюсь я да Домна моя изо всех сил… Ишь, нет пока, время не пришло.

— Дай-то Бог, – перекрестился Петр. – Сгребать надобно.

— Намокнет, отсыреет сенцо… Служба, будь она неладна, воли не дает. То на дорогу шлют, то тын возводим, то по инородцам бегаем… Как все поспеть!

— Воевода все… Наш-то Трофим и рад бы нам помочь…

И дальше говорили все об одном: о нескончаемой службе, о том вожделенном времечке, когда дадут им выдохнуть. Только оба знали: оно никогда не придет.

Дождь начался только к ночи. Бурные потоки обрушивались на крышу, грохотали, будто молотом по наковальне. Синеглазая жена тесно прижималась к Петру, шептала что-то испуганно. А он гладил ее темные волосы – по девичьей привычке она распускала косы. Касался длинной шеи, ласковой груди. И утешение нужно было ему, Петру Страхолюду, – последние седмицы жена не подпускала его к себе, заботилась о сынке, что сидел в утробе.

День догорал рыжими всполохами на реке. Пищали какие-то птахи, по округе плыли веселые голоса. В острожке все собрались восславить Илью-пророка. За столом раздавались казачьи песни – одна за одной. Потом, разухабившись, Домна плясала. На утоптанном дворе она сбивала каблуки новых красных сапожек, а казаки хлопали в ладоши, ждали, когда их вытянет в круг молодуха. Афоня только смеялся и крутил ус. Знал: Домна без веселья – как казак без сабли.

— запевал Егорка Рыло.

Остальные подхватывали.

— Устала я, хочу к речке, – шепнула Нютка на ухо Петру. Пощекотала его дыханием, почуяла, как напряглась крепкая, загорелая шея – теперь откликался на всякое слово, не называл глупой, – и скоро они уже глядели на темные воды Туры.

— Вон как далеко кинула. – Нютка взяла небольшой камешек. Он булькнулся шагах в десяти от берега.

— Ежели так…

Петр долго выбирал что-то средь насыпей на берегу, остановился, что-то примеряя, и тихонько бросил. Камень ударился о поверхность воды – круги пошли, и еще раз, и еще, словно заколдованный. И наконец ушел на дно речное.