Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Он улыбнулся по-мальчишечьи, Нютка тут же подумала, как хорош был Петр Страхолюд, пока сабля не изувечила лицо. И нрав, верно, был проще, открытей… Кидал камни, всякий раз выбирал какие-то особые, потом они вдвоем следили за прыжками по воде. А та становилась все темней и темней. — Доколе камень тонет, я тебя не оставлю, – сказал нежданное. Нютка не нашла что ответить. Она бросила камень – тот и не думал прыгать, булькнулся в воду. — Да и не буду! – по-детски озлилась. Такое с ней случалось нередко. Изнутри полезло что-то глухое, раздраженное. Петр, желая успокоить, прижал к себе. Да так, что живот ее упругим комом уперся в него, то ли отталкивая, то ли прося защиты. — Доколе камни… Ту женку оставил. А вдруг и меня… – Она шмыгнула и вдруг заревела так, что Тура зашумела в ответ. – И-и-к… И-и-к-камни не п-п-помогут! – Икота не давала выговорить, что хотела, и Нютка плакала еще горше. — Ты чего же? – растерялся Петр. Нютка и себе дивилась. Только что была весела и довольна, камешки кидала, муж слова ей такие сказал – век не дождаться… А у нее горе горькое. Ничего с собою не поделать, слез не остановить, льются реченькой. — Боюсь я, – добавила тихонько. Все приходили ей сны, такие, что и днем не забыть. Муж – теперь разглядела, Петр Страхолюд, – то уходил от нее под землю, то в воде жил, то обращался в скалу каменную. — Хотела ты про женку узнать? Так уж и быть, расскажу. — Ага. – Тут же утерла рукавом слезы. * * * Настойчивая, словно репей, упрямая Нютка вытянула историю, кою хранил он в самых потаенных уголках души. Хранил давно, с той самой поры, как судьба перемолола жерновами Петра, дворянского сына, и его семью. Не понял, как открыл женке своей – женке пред людьми, а не Богом – куда больше того, что намеревался. А можно ли иначе, когда глядят на тебя синие доверчивые глазищи, омытые слезами? Петр Страхолюд, сын Савелия Качурина Родился он под Можайском в 1595 году. Дедова усадьба, окруженная березовыми рощами и россыпью малых озер, казалась самым чудесным местом. И дарована была государем за верную службу. Дед – звали его тоже Петром, прозвание носил Качура – о заслугах своих говорил скупо, только по большим праздникам. Но всякий в семье знал: под Иван-городом дед проявил отвагу, был замечен воеводой и получил усадьбу с хорошей землицей. Отец пошел по тому же пути, сражался с крымчаками, ляхами и ливонцами. Петр знал его мало: во всякий миг жизни с ним рядом были дед и бабка. То заботливые, то суровые, то с розгами, то с пирогами, они были его настоящими воспитателями. Мать, родивши его тринадцати лет от роду, казалась скорее сестрицей. Детство его закончилось, когда в усадьбу однажды пришли нищие. Показывали язвы свои, стращали, мол, в Москве воцарился Антихрист[67]. На рассвете ушли, оставив после себя тела бездыханные – бабку, мать да двух прислужниц. С женской половины утащили все что можно: шубы, подсвечники, иконы, кольца. Очистили погреба, прихватили последние мешки с зерном, кочаны капусты и бочку солонины. Горевали долго, заказывали молебны. Дед, собрав оставшуюся дворню, решил из усадьбы сотворить крепость: копали рвы, возводили тын. Презрев раны свои, учил внука и холопов, как пули отливать, как саблю в руках держать. Призвали деда в Можайск, присягать царю Дмитрию, потом – Василию Шуйскому, потом – боярам злонамеренным[68]. Он всякий раз ездил. И однажды услыхал, что сын его, Савелий, прислуживает нехорошим людям, у тушинского вора в приближенных. |