Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Ночь еще текла, когда за ним явилась Домна. И, продираясь за ней через хлещущие по лицу снежные вихри, Петр подумал: случилось худое. — Пояс на рубахе-то развяжи! – грубо молвила Домна. – И гашник! Только порты держи, чтобы не свалились. Он и не спорил, сделал все, что велела дерзкая баба. Лишь бы Нюта родила, лишь бы живой осталась! * * * Сусанна лежала на боку, под ней – рваный тюфяк, небрежно брошенный на грязный пол. Петр взъярился: отчего так. Хотел уже возмутиться, собрать лавки по всему куреню, притащить в Афонину избу. Да всмотрелся в лицо ее, бледное, покрытое потом, в распушившиеся косы, в усталую складку возле губ, напряженную выю – все, все кричало в ненаглядной его женке о том, как тяжко ей. — Ты чего же?.. – Петр взял ее руку в свою, грубую, горячую, что-то еще хотел сказать, не отыскал ничего путного в голове. — Петр, ты послушай… Петр, ты послушай меня… – Она улыбнулась, солнечно, будто не мучилась всю ночь. – Родится сынок, а я… Чего случится со мной, ты родителям отдай. Матушка добрая, заботливая, выходит сынка. Подрастет – с тобой будет… – Она опять улыбнулась, будто хотела сделать еще больней. – Как Богдашка с Оглоблей… — Все с тобою ладно будет, Сусанна. Ты ведь… Без тебя хоть в землю ложись, – сказал нежданное, то, в чем и себе боялся признаться. Да, без этой синеглазой бойкой девки, которую он купил, силою привез в острог, чуть не погубил, обратил в бабу и считал даром Божьим, ему и жизни не будет. Он вещал что-то еще заплетающимся, непослушным голосом, гладил ее по липким от пота волосам, по бледным щекам, а потом бабы выгнали его взашей, поминая про грехи. Что-то мелькнуло в нем, что-то нужное, спасительное. А пойдет ли? Спросил себя. И решил: убедит, непременно убедит. Зря, что ль, столько верст сибирских прошли бок о бок. * * * На море-океане, на высоком кургане Стояла хатка да с тремя окнами. В той хатке трон златой, да с каменьями, А на троне том Пресвятая Матушка Богородица, Сидит, пряжу прядет да ровненькой делает, Чтобы сохранить рабу Божью Сусанну От всякой напасти, от дневного, от ночного глаза. Даруй, Матушка, избавление от бремени, Защити ея дитя, укрой покровом белым. Во веки веков, аминь, аминь. Не сам я лечу, Матерь Пресвятую Богородицу прошу. Глухой голос окутывал облаком, баюкал, обещал избавление и защиту, будто и Матушка Пресвятая, и самая обычная, Нюткина матушка пришли к ней да прошептали слова ласковые, отогнали беды-несчастья, помогли ненаглядному каганьке, что, словно предчувствуя тяжесть земной доли, не шел на свет божий. — Дядька Фома, спасибо тебе, родненький. – То Домна благодарила старого казака. Ужели он читал тот заговор над Сусанной? Заговор казацкий, обережный. Так, что ль, худо все? — Не бабка повивальная – такие словеса шептать. Срам срамной. Ради Страхолюда и не то сделаешь… Оглобля вздохнул тяжело, по-стариковски, мол, устал я от вас, окаянных, и Сусанна открыла глаза, молвила тихонько: — Спасибо. – А конец этого доброго словца утонул в новом протяжном «О-а-а-а-а!», которое длилось долго, под одобрительные причитания баб и понукания: «Крепче, крепче тужься». Потом уши ее сдавила тишина. И неясное… Что там за согнутыми коленями, за измазанным подолом рубахи, за болью и криками, за пóтом в три ручья? |