Книга Рябиновый берег, страница 135 – Элеонора Гильм

Параня вернулась в избу, когда Нюта с Домной уже собрались обратно в острожек.

— Порешили? – испуганно спросила девка и тут же, углядев что-то на материном лице и на лицах гостий, улыбнулась осторожно, одними глазами.

* * *

На Покров Святой Богородицы повалил снег, обряжая в белые одежды стылую землю, посеревшую Туру, высокий острожный тын и казачий курень. Это словцо, подцепленное у сотоварищей, и сейчас казалось чудным: изба, хоромы, зимовье, землянка – то было делом привычным, а длинный дом, похожий на нору, принесли сюда вольные люди с Дона и Волги.

Почти три десятка лет прожил на белом свете, а никогда не был так доволен жизнью, каждым ее днем. В схожей череде их находил не утомительную скуку, а довольство, гревшее сердце. Еще недавно казалось оно каменным, а теперь по воле синеглазой забавницы стало горячим, бьющимся гулко и громко, стоило лишь услыхать ее голосок, напевающий что-то или бранящий пса.

Тогда, углядев в грязном кабаке ее рядом с одноруким мужиком, он замер на мгновение: такие девки в этих краях не водились. Все его намеренья: привезти неуемному братцу женку, самому держаться подальше от сарафанов да кос – все оказались пустыми, словно пуля без пороха. И одно желание снедало его: прижать к себе, увидать в глазах ее не ужас, а восхищение. Защитить ее от семи ветров, от горя да несчастья.

А она противилась.

Твердила про отца да жениха своего. Сбегала, словно лисица дикая. Выказывала отвращение. А он, Страхолюд, все надеялся – и дурно справлялся с ее защитой.

Месяцы прошли, не годы, а Нютка, Сусанна, гордая дочь Степана Строганова, ждет его дитя, его сына. Ходит куда медленней, ворочается, тихонько кряхтит во сне. Пополнел ее стан, потяжелела она, изменилась. А для него нет на всем свете лучше да краше.

Снег все падал. Он невольно вспомнил бабкино: «Много снега на Покров – жди свадеб» – и улыбнулся. Сколько можно стоять на крыльце? Что удумала?

Петр собрался было вернуться в избу, да передумал: расстроится ведь.

Наконец услышал он шаги, прижал телом своим дверь – пусть помается, открывая.

— Петр! – тут же донеслось возмущенное, и он тихонько отошел, выпуская свою женку.

Вот отчего она велела ждать на крыльце. Свадьба для бабы – большая сласть, даже если та свадьба чужая. Сусанна была достойной дочерью Евы: юбка с красной вышивкой, а под ней – еще юбки. Углядел краешек – и тут же захотел подцепить, поглядеть, что там; шубка красного аглицкого сукна, расшитая бисером, да с пуговицами большими, а на вороте соболь – местный, пушистый, самолично добыл его прошлой зимой и приберег. Шубка распахнута, а надо бы прикрыть грудь, виднеются бусы яркие в три ряда.

— Хороша? – скромно улыбнулась.

Только его не провести, знает Сусанна о красе своей. О том, как соболь оттеняет темные ресницы и брови, какой легкостью веет от нее, под просторной шубкой не углядеть, что ждет дитя.

— Хороша, – ответил скудно и, взяв за руку, повлек за собой. Трое саней, должные довезти до деревушки всех обитателей острога, ждали их у ворот.

Все казаки нарядились. Трофим вытащил лисью шапку, изрядно потраченную временем. Оглобля – кафтан польского покроя, взятый неведомо где. Богдашка – тот выпросил себе волчью шубу, длинную, и сейчас путался в ней, вызывая смех у казаков.