Книга Рябиновый берег, страница 134 – Элеонора Гильм

— Гляди-ка, баба хваткая, – завистливо протянула Домна. Она уже была в деревушке – Рябиновке, как стали звать ее пашенные, – и без всякого колебания распахнула калитку, зашла на подворье, где жила порченная Ромахой девка.

Прямо посреди двора стоял большой чан, и от него шел густой рыбий дух. Крупная сноровистая баба обмывала водицей плотву, окуней, щук, бросала в чан, и брызги летели на ее полное гладкое лицо, на рубаху, прикрытую клетчатым передником.

Она не могла не заметить гостий, но продолжала свою работу, и чавканье, с которым окунь встречался с собратьями, перемежалось мушиным жужжанием и стуком топора на крыше соседского дома.

Домна негромко покашляла и махнула рукой, отгоняя надоедливых мух. Да ей ли нужен был разговор с хозяйкой избы? Нюта выдохнула, поймав себя на малодушном «уйти, что ль», и молвила громко, будто ее могли не услышать:

— Здравствуйте, Бог в помощь! Поговорить бы надобно.

Баба подняла глаза – выцветшая зелень, усталость и любопытство, – поздоровалась и позвала в избу, вытерев руки передником.

В избе виделись следы недавнего заселения: тюки с добром, котелки, составленные возле печи, иконы без шитых рушников, тюфяки, положенные прямо на бревенчатый пол – лавки еще не сколотили.

Возле печи возилась девушка, и сейчас стало видно, как похожи они с матерью – тонкое деревце и то, что крепко вросло в землю. Светло-русую голову Парани охватывала девичья повязка, рубаха не скрывала изрядные бедра. Завидев гостий, она забегала, выставляя на стол нехитрые яства постной среды: ржаной хлеб, рыбу, лук и квас.

Ее мать грузно села за стол, отломила хлеба, густо посолила его и отправила в рот. Нютка последовала примеру, так и не решаясь начать разговор.

— Вы из вологодских земель приехали-то? – спросила Домна.

И верно, вот о чем надобно спросить.

— Из вологодских, из вологодских. – Ее долгое «о-о-о» поплыло по двору, то ли лаская уши, то ли, напротив, раздражая их. – Поранька, поди-то во двор. Рыб сло-о-жи в чан да солью пересыпь.

Девка вышла из дому, даже дверь прикрыв за собою безо всякого звука.

— Натворил наш пострел делов, – сказала Домна так, будто Ромаха был ей не чужим. А слово «пострел» сказала, как хозяйка, окая. – Надо теперь грех-то покрывать.

Баба улыбнулась, нехотя, словно под нажимом, но сразу стало видно, что она не так стара.

— За косу-ти оттаскала. Ишь, только оказалися здесь, а подол задирать. Полоротую выростила, – не сказала, плюнула она.

И поглядела на Нюту, будто та вела разговор. Все на себя взяла бойкая Домна вместо нерадивой подруги.

— Полоротку?^[71] – все же спросила Нютка и тут же заторопилась: – Сватов к вам зашлем, все будет честь по чести.

— Есть ли нам цесть от вашего жениха-то? – молвила непонятное да прицокнула языком. – Не казак перекати-поле нужон, а наш, пашенный.

Домна, вновь ухватив нить беседы, сказала, что охальник рад жениться, сказала про жалованье казацкое немалое да всякие промыслы. А в конце вызнала, что надобно родителям, когда прийти со сватами, чтобы все было как заведено, когда сподручней свадьбу играть.

Паранина мать – ее звали Марьей – потом стала куда добрее, спрашивала про Нютино пузо, про житье на сибирских землях, про то, когда выпадает снег и ждать ли злых инородцев. Бабой она оказалась толковой. Скоро беседа меж ними текла, будто знакомы все трое были тьму-тьмущую лет.