Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Три семьи, сразу видать: хозяева да хозяйки, дети, узлы, мешки, корзины, будто не скудноимущие пашенные переезжают, а кто побогаче. — Гляди – макитра. – По одному наклону головы можно было понять, что на душе у Домны. И правда, из лодки выходили бабы, немолодые, в теле, а последней – крепкая, статная девка, возле нее уже вьюнами вились молодые казаки. — Ты в проруби-то ее не топи, – не удержалась Нютка от колкости. Хоть и сдружились теперь, и все простила, да жива обида-змейка, как ворохнется иногда… — Не буду. Река-то замерзнет не скоро еще. — Чего ж ты маешься? – сменила тон Нюта. – Афоня души в тебе не чает. Зачем ему чужие макитры-то? Домна помолчала и сказала тихо: — А ежели ему надобен… – И кивнула на Нюткино пузо. Не стала она глядеть на суету и толкотню, выругалась сквозь зубы и ушла, гордо подняв голову. К вечеру три срубленные избы заполнились людьми. Пашенным помогали все: несли тюки с добром, показывали, где сподручнее брать водицу, делились снедью и приглядывались к каждому. Нет ничего любопытней: понять, чего стоит другой человек, каков его нрав, каков грех, есть ли с ним что общее или, напротив, чуждое, то, что может обратить во врага. * * * — Как ты да сыночек мой? Петр Страхолюд провел по животу с такой лаской, что защипало в глазах. Да ежели бы на него какая девка призывно глянула, и Нютка бы последовала примеру Домны. Прорубь не прорубь, а в косы бы вцепилась! — Все ладно. – Не стала жаловаться на десятника, говорить о своих страхах да тягостях. Ей надобно силой мужа наделять. – А ты отчего невесел? Петр пытался отмахнуться от ее вопросов, да все ж сказал без охоты: — Пашенных сюда прислали. Жалованье обещали по пять рублей на человека. А есть они чего будут? Озимые, дай Бог, посеют, а сена – и того нет. На голову им выдали по две меры ржи да овса на месяц. С голоду им пухнуть, что ль… Нютка о том не ведала, воеводы да прочие умные мужи пусть о том радеют. Она только тихонько вздохнула, прижалась к мужу: — Мы подмогнем. Хлопнула дверь, и Нюта отпрянула от мужа. В уединение их всегда кто-то вторгался, будто назло. — Здравствуй, братец, здравствуй, сестрица. – Ромаха шутовски поклонился, стянул сапоги так, что они стукнулись о стену. Нютка поморщилась, но ради дружелюбного «сестрица» она готова была стерпеть и не такое безобразие. Рос ее живот – и Ромаха становился добрее. — Поработали всласть, – рассказывал он, прихлебывая квас и притом успевая то почесать голову, то вскочить и пересесть на другую лавку, звякнув серьгой. Глаза его блестели, будто светляки в лесу. – Обычай у них чудной. Кто помогает – бабы всех проходят и оделяют куском хлеба, поят молоком. И троекратно… Вот так! – Он причмокнул губами. — Теперь каждый день будешь ходить в деревню да помогать? Петр сказал то серьезно, но Нютка услышала насмешку и прикрыла рот ладонью. Потешаться над Ромахой нельзя, обидится еще… А сласть как хочется! — Отчего каждый? Трофим-то не разрешит. Нюта, сестрица, а? – завел Ромаха опять, да таким голоском – льстивым, сладким, – что она улыбнулась, уже не скрываясь. — Чего тебе, братец? — Рубаха-то моя выходная, гляди! – Он вытащил из сундука белую косоворотку и кинул на колени Нютке. – Края обтрепанные, сама грязная. Ты… — Починю. Как звать-то ее? |