Книга Рябиновый берег, страница 142 – Элеонора Гильм

— Аюшка, – подал голос сынок. – А-ю-ю. – И захохотал заливисто, громко.

— И чего же ты веселишься, Фомушка? Ишь какой у меня!

Она отложила письмецо матери – обрывок желтой бумаги да чернила, выпрошенные у десятника, воронье перо – и пошла к забавнику. Фома не желал сидеть или лежать в люльке, завернутым в пеленки, поднимал крик. Соорудили ему гнездышко из старой овчины, сухой травы да всяких потешек в самом теплом углу, недалеко от печи, чтобы он ползал, агукал, да все на глазах у матери.

Сусанна щекотала сынка, а он тянул к ней ручонки, смеялся пуще прежнего, лепетал, то ли повторяя потешку, то ли о чем-то своем.

Розовые пятки, что торчали из-под рубахи, были нежными да мягкими – не чета истоптанным взрослым. «Спасибо тебе, Богородица, спасибо, Сусанна Салернская, за сынка самого лучшего, за счастье бездонное. Защити да обереги…»

— Разбалует его, как пить дать! – хмыкнул Ромаха.

Братцы вернулись со службы уставшие да недовольные. Трофим беспрекословно выполнял повеление воеводы. А шутка ли: до весны разобрать две башни и острожный тын, сложить бревна большие и малые прямо у реки.

— Свое дитя заведи да женке указывай. Мою не тронь. – Петр ответил младшему спокойно, как умел он один: без гнева да угрозы, только сразу все желание перечить уходило.

Сынка – в гнездышко, самой – на стол метать все, что приготовлено. Да помалкивать: тому она научилась за последние месяцы.

Оба сняли тулупы, занесенные снегом, сапоги меховые, верхние порты из толстого сукна и, перекрестясь, сели за стол.

— Непременно заведу сынка, да не одного, – сказал Ромаха и сытно отрыгнулся. – Крепче вашего будет.

Похлебка с зерном, каша на сушеной рыбе, клюква моченая, пироги, квас на меду – никто не скажет, что Сусанна плохая хозяйка. Она убирала миски да ложки, носила водицу да наливала в лохань, боролась с собой, с бабьим языком без костей.

— Ежели ты, Ромаха, женку свою в избе удержишь, так и сынка заведешь! – сказала Сусанна. И поглядела на мужа: не укорит ли?

Петр хмыкнул и потрепал младшего братца по затылку. А тот дернул головой и, не допивши кваса, выскочил из-за стола. Похватал одежу – кафтан тонкий да красный колпак, – хлопнул дверью, будто в избе и не было никого.

— Да куда ж он? – спросила Сусанна. Для чего уколола Ромаху, можно бы и помолчать.

— Вестимо куда, к Афоньке – в зернь играть.

И боле о том не говорили.

Сусанна шила сынку рубаху, в каждый стежок вшептывая любовь свою материнскую. Петр чистил снег, облепивший окошки да крылечко, что-то напевая про казачью долю да белую дорогу. Не надо было им видеть друг друга, чтобы чуять: они семья, молодая да крепкая, сплетенная корнями, ветвями, пустившая побег на сибирской непростой землице.

Позже, когда Сусанна сняла верхнюю рубаху и погасила лучину, явился Ромаха. А женка его осталась в деревушке – как и во многие другие вечера.

* * *

В четыре руки стряпать – потеха, а не забота. О том думала Сусанна, глядючи на ловкую невестку. Всем хороша Параня: пригожа, добра, хозяйственна, опрятна. Скромна – так то достоинство. Отчего жизнь их с Ромахой не ладится, кособоко идет?

— То не любопытство… Гляжу я на вас да переживаю. Параня, отчего…

Сусанна искала слова, чтобы проложить прямую дорожку. Одна семья – как остаться равнодушной? Да сказала прямо, ох не по душе ходить вокруг да около: