Книга Рябиновый берег, страница 144 – Элеонора Гильм

— К обряду его готовить будем, ты здесь не надобен. Лучше Богдашку милого сыщи, он с Афонькой рыбачит. Скажи ему про отца-то, про несчастье. Не грубо скажи. Пожалей мальца.

— Лучше мы скажем! Поди прочь, Ромаха, – велела Сусанна. И голос ее был гнусав от слез и яростен.

Старик еще не окоченел, казался спящим. Прилег на миг, а сейчас откроет глаза да молвит: «Бабы бабьи, а ну брысь!»

В четыре руки они обмыли старика. Капали слезы, чистые, искренние. Домна взяла рубаху – новую, снежно-белого льна. Верно, запасливый дядька Фома готовился к смерти. Сняли вместе старую, пропотелую, обрядили в нарядную. Потом перенесли в часовню. Казаки молились над телом его всю ночь и поминали характерника, что всегда стоял меж ними и смертушкой.

* * *

— Теперь ты у нас, Богдашка, заговаривать раны будешь да отгонять бесов? – спросил Афоня и потрепал мальчонку по голове.

— Не буду, – ответил тот угрюмо. – Я без батюшки ничего не буду.

Весь день казаки жгли костры, копали могилу на северной окаемке леса. К вечеру захоронили старого Оглоблю и поставили высокий, в полторы сажени, крест. Сынок его, Богдашка, всю ночь и день крепился – слезы лить казакам не велено. А когда Домна взяла его за руку, повела в свою избу, усадила за стол и велела хлебать щи, заревел во весь голос.

Так Богдашка обрел новую семью, а Домна, хоть и не родила, стала матерью.

— Горшки, утирки, рубахи, сапоги – вродь не богаты… А попробуй все собери да увяжи!

Сусанна оглядывала тюки да сундуки, свертки и корзины, закутала заботливо ту, что с иконами.

Да когда, как успела она обзавестись большим хозяйством? Приехала сюда с малым узелком, а теперь… Одежи вдоволь, разной утвари. Отдельно сложено казачье, и там вышла изрядная гора: сабли в кожаных ножнах, луки со стрелами, седла да стремена, сети – и еще тьма-тьмущая того, чему и названия не сыскать. Рядом носились псы, они чуяли предстоящую дорогу, весело скалились, нюхали тюки с добром и, получивши за то пинки от казаков, поджимали хвосты и убегали. Половину псов решили взять с собой в Верхотурье, остальных – отдать Салтыку.

— Аю, – залопотал сынок и отвлек ее от маеты, в коей прошли последние дни.

Параня стояла во дворе и держала на руках крепыша: румяное забавное личико, меховой колпак, сам замотан в толстую овчину от застуды. Плен ему не по нраву – весь в матушку, елозит, зовет, требует воли. Чудо-сынок.

Сусанна не могла противиться его зову, подошла, ущипнула легонько за щеку, пропела «Фомушка» – ласковым, одному ему предназначенным голосом. А сынок начал хмуриться, а потом и закричал во всю мощь глотки.

— Голодный. Ты ж с утра не кормила – вся в хлопотах. Я хлебушек размочила в молоке, а он нос воротит, – молвила Параня.

— Забыла, ай забыла мамка. Пойдем, пойдем, Фомушка. Верхотурье не Верхотурье, голодать мы не будем. Расти нам надо, большими, большими, как батюшка. А-а-а? – Сусанна забрала сынка у невестки и, ведя глупый да приятный обоим разговор, зашла в избу.

Там было все вверх дном: обрывки веревок да тряпиц, черепки расколотой впопыхах посуды, мышиный помет – на запустение явились хвостатые гости. Страшно глядеть на свой дом, что внезапно осиротел.

Еще топилась печь. Пахло свежим хлебом, кашей, и оттого было еще тяжелей. Сусанна быстро стянула с себя зимнюю одежу, вытащила сынка из мехового мешка; как снимала колпак, на макушке тут же встал дыбом забавный вихор.