Книга Рябиновый берег, страница 51 – Элеонора Гильм

Синяя Спина попытался сказать что-то через их слившиеся губы, Нютка того не поняла, но внезапно вспомнила, где она да что творит. Вырвалась из его рук, вытерла рукавом лицо и выдохнула яростное:

— Оставь меня, Страхолюд.

И, даже не накинув на себя одежки, выскочила на крыльцо, заметалась по двору и побежала через острожек, будто испуганная кошка.

* * *

— Ишь как. Скоро бабью долю узнаешь, – лениво говорила ей Домна, выслушав путаный, сбивчивый рассказ. – Потом здесь помнет, – показала на округлые, так и выпирающие под рубахой шары. – А потом туда наведается. – Боле показывать не стала, только зашлась неприятным, громким смехом.

«Для чего ж я все рассказываю ей?» – подумала Нютка. И захотелось взять назад все слова.

— Афонька, скоро Страхолюд отведает сладенького, – говорила Домна позже, усаживая за стол казака, выкладывая пред ним на блюдо пареную репу да печеную стерлядку.

— Зачем так? – вспыхнула Нютка и, не слушая насмешливых речей, вновь побежала на мороз. А вслед за ней мчался громкий бабий смех и хмыканье Афоньки.

В тот вечер она нашла приют у Богдашки и его мудрого отца, старого Оглобли. Тот рассказывал сыну байки про ватагу, что плыла по реке в северные земли. Нютку так и сморило на соседской лавке.

Сквозь сон она ощутила, как чьи-то сильные руки унесли в избу, уложили на постель. Над самым ухом ее кто-то громко вздохнул и, кажется, хотел коснуться щеки обветренными губами. Да не решился.

За морозами тут же явилась оттепель. Студень^[24] решил удивить острожек, затерянный на берегу Туры. Чирикали весело воробышки, Нютка каждое утро насыпала им горстку крошек, и они прыгали, суетились, голодные милахи.

— Да что же вы? Я еще принесу, – пообещала Нютка и побежала к румяному караваю, выпеченному накануне. Кусок отломит – житница не оскудеет.

Но окрик Страхолюда ее остановил:

— Нам к весне самим хлеба не хватит. А ты вздумала птиц кормить.

Нютка послушно склонила голову. Знала: мужик дело говорит. Сызмальства мать приучала к бережливости и разумности. Но оттого ей было не легче.

После того поцелуя Петр Страхолюд стал еще злее. На Нютку только ворчал, ежели сделала что неверно. Братца, Ромаху, – и того не жаловал. Будил спозаранку, не давал продыху, словно решил за что-то наказать и его. Никогда не сидел сам – иль занят был службой, иль что-то мастерил в избе. А перед сном перебирал веревочные четки и шептал молитвы. Нютка не знала, слышит ли такого Господь.

— Совсем с цепи сорвался, – шептал ей на ухо Ромаха, провожая взглядом братца, что темным вечером отправлялся во двор.

А потом шел следом.

Они успели многое: укрепили острожную стену, пристроили к избе клеть, сплели аршины сетей – готовились к весеннему лову. Мочили рожь на солод, ходили вместе с товарищами на охоту, ставили у берега баню, чтобы мыться не в тесноте избяной, а там, да нырять в речку.

Братцы были заняты своими делами, и Нютка отдыха не ведала, обстряпывая да обстирывая тех, кто волею судьбы стал ее домочадцами. Но голова была занята иным.

Нютка и сама не понимала, что с ней творится.

Всякое утро, день или ночь ее осаждали думы. Не хотелось звать пленителя Синей Спиной. Ходил он теперь в тулупе, а не в синем кафтане. Да и прозвание будто унижало его.

Она пробовала на вкус имя Петр.