Книга Рябиновый берег, страница 58 – Элеонора Гильм

— Мохут ваши бабы пошить мне одежу хорошу-прехорошу, ровно на вас? Моя-то прохудилась на службе, – спрашивал Оглобля, и вогулы улыбались, словно сказал что смешное. – Топор дам, ишо что хорошее. Многоть шкур уйдет, вишь, какой длинный, – не унимался старый Оглобля.

И сын князца обещал ему пошить наилучшую малицу, да задаром, из одного уважения.

Петр в эти разговоры не вступал: он не любил пустопорожней болтовни, которая отвлекает от главного и мешает думать. Сейчас он выкинул из головы синеглазую свою маету – только всполохом являлась – и со всех сторон крутил, представлял, что бы делал он сейчас, будучи татем, разбойником, что налетает на мирные стойбища и убивает людей ради богатства.

«Облик человечий потеряли – это раз. Значит, беречься надо, и нас не пожалеют. Надо им уйти отсюда, да так чтоб в руки не попасться никому – это два. Увезти весь груз надобно да продать кому-то. Это три. Есть к северу от Верхотурья тропа тайная, сказывают, по ней торг краденой пушниной идет. Значит, на северо-восток пойдут, к Камень-горам. Метель начинается, раненый есть, не пойдут сейчас. Если верно угадали, достанем их в урочище».

На тайгу зимней порой темнота опускается быстро. Вот еще светило солнце, день был в разгаре, а тут раз! – и спрятался свет, и тьма опустилась на людишек, и тревога поползла по шее да спине.

— Вона, – показал вогул рукой в теплой оленьей варежке. – Глядите, свет видно.

И правда, возле присыпанной снегом то ли землянки, то ли чума, что притулился к невысокому холму, горел костер.

— Я первый пойду, – сказал Петр. Вогулы тут же принялись возражать: их люди побиты, им и мстить. Но всех угомонил Качеда, сказав по-местному своим людям, а потом повторив для казаков: «Вдвоем пойдем».

Петр с уважением поглядел на вогула: невысокий, щуплый, а ишь какой смелый, за отца не прячется, в пекло лезет. Он только кивнул: мол, согласен с тобою.

Дело казалось непростым. Но кого из мужей останавливают препятствия?

* * *

На Домну нашло желанье хозяйничать, и в том она не знала удержу. С самого утра позвала Нютку к себе, выгребла грязь со всех углов. Зачем-то развела костер прямо посреди двора, покидала туда рухлядь, старые тряпки да лоскуты кожи, щепки… Как Нютка ни возражала, что все это может сгодиться, Домна только кидала в костер, и пламя отражалось в ее глазах, ставших нечеловечьими – будто у какой зверицы.

Полные, красивые руки, заголенные вопреки приличиям, двигались быстро. Нютка шмыгала носом, отчего-то вспомнив солекамские хоромы, Еремеевну и работу, что кипела там всякий день.

— Какие лепешки будут, готовь брюхо, Нютка!

Мешала ржаную муку с чем-то бурым – и плыл по избе запах лета и ягод. Раскатывала тесто, мазала большую сковороду рыбьим жиром, и Нютка морщила нос.

— Научил меня один казачок. Простенькое самое тесто завести, добавить черемухи молотой да на рыбьем жиру жарить, чтобы шкворчало. Угорцы так делают, у них и научился. Во многом казачок тот знал толк. – И молодуха подмигнула ей так, что Нютке сделалось понятно, о чем речь.

Подруга вообще часто намекала на срамное, а потом смеялась над Нюткой. До того ей и не встречались такие бабы. О ночном не принято было говорить – если шепотом, да меж самыми близкими. А Домна вывалила на нее ворох всего: про зелья, что выгоняли ненужное дитя, про мужские слабости, про бабью силу и чары.