Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
— А чуни у тя плохие. Ишь, как скользят! – протянул Качеда. И тут же велел одному из людей своих скинуть сапоги из оленьей шкуры. Среди русских тут же раздались смешки: вогул был щупл и мал ростом, куда ему до Петра. — Ты таяныт[33], – не смутился Качеда и развел руки, мол, не охватить. Действительно, Петр, да и рослый старик Оглобля на целую голову были выше местных. – Да ноги и нас держат хорошо на земле. Меряй кисы. Сын князька оказался прав: меховые вогульские кисы пришлись ему впору. И были они так теплы и удобны, что Петровы ноги, забыв о предстоящем испытании, разнежились. И ему пришлось прочитать молитву и дать укорот плоти. Петр лег на снег – он был мягок и приветлив, точно девичье тело. Пополз вперед так, как учил его Афоня[34]: пригибаясь к земле, будто хребтину поднять нельзя. — Ишь как ползет! Змеюка позавидует, – услышал сзади одобрительный шепот десятника и, хоть минута была серьезная, вскользь улыбнулся. Сзади полз Качеда – он слышал его дыхание, шорох меховой одежи по снегу, какое-то глухое звякание и тревожный, тихий, но ясный в установившейся тишине гул тех, кто остался на берегу. — Стой, – одними губами сказал Петр, и вогул его услышал. Или просто увидел, что русский остановил свое движение по ледяному панцирю. Петр всматривался до рези в глазу: есть ли там, в землянке, приметы человека. Дымок, лай собак или… — Там они. Мож, не все. Но там, носом чую. Качеда сказал по-своему, в волнении, а потом повторил: да. Петр ухнул совою – можно было махнуть или сделать иное действо, но такой способ вернее: ухали, выли матерыми волками или свистели, словно птахи лесные, всякий раз уговариваясь заранее, перед походом. В ответ негромко ухнули. Петр облегченно выдохнул и продолжил свое змеиное движение по толстому, чуть присыпанному снегом льду. Ежели сейчас тати выйдут из землянки, почуяв что неладное, то и в полутьме разглядят двух ползущих, а вогненный бой не оставит надежды спастись. Петр не сторожился смерти. Она всегда летает над служилыми: стычка, хвороба, воспалившаяся рана, лед, внезапно обрушившийся под лошадью… Он шел в бой впереди всех, вызывался на самые опасные дела – вовсе не из лихачества, не из желания показать свою доблесть иль утереть кому-то нос. Просто учен был сызмальства: смерть и на печи найдет. Надобно жить по чести, не срамить имени дедов своих. А там… Как Господу угодно. Но теперь в его безмятежность вмешивалось чувство иное, жадное, глупое, бессмысленное. Как представлял он, что пуля оборвет его жизнь, что упадет он на лед безымянного ручья, то тут же жгло где-то в левом предреберье: не успел. То было так для него чуждо и непонятно, что исход нынешнего дела занимал его куда меньше, чем положено. Синие глаза не раз являлись ему – то веселые, то испуганные, то несчастные. * * * — Ты с братцем моим… – Ромаха замялся, но все ж продолжил, выбрав смешное словцо: – Тетешкаться будешь? Нютка решила притвориться, что заснула, но, не выдержав, фыркнула: — Тетешкаться! Ромаха в ответ тоже фыркнул, и оба уже засмеялись в полный голос. Страхолюда не было, как и старших казаков, и они ощущали свободу, точно дети, оставшиеся без родительского надзора. Говорили громко, спали допоздна, не соблюдали того степенного уклада, что заведен был Петром. |