Книга Рябиновый берег, страница 62 – Элеонора Гильм

Ворог упал, прохрипев матерное, огонь зашипел, вторя ему, умирая в объятиях снега. Как и хозяин его. Петр запоздало понял, что боролся с русским и матерное было русским. Но навстречу ему, громко топоча, бежал новый противник. И не было уже светоча, разрезающего тьму.

— У-ю-у-у, – раздалось за спиной, по правому и левому боку.

А рядом уже бились товарищи, вогулы и русские, – и кричали в порыве ярости каждый свое. Здесь же рычали и драли вражьи порты псы, помогая в схватке.

Все закончилась быстро. Отряд застал татей врасплох, посреди хмельной пирушки – от всех, окромя дозорных, разило брагой. Но оттого не бились они хуже – просто напавшие действовали куда слаженнее.

— Правдать с нами, братцы, – подвел черту старый Оглобля. На нем не было ни царапины, он даже не запыхался. А сейчас, собрав ножи да сабли разбойничьи, собирался читать над ним заговор – иначе оружие врага не будет служить новому хозяину.

— Ужели там ворованное? – Качеда указал на урочище, что укрыто было мраком. Настоящий сын княжеский, радеющий о своем богатстве, первым вспомнил о том, что надобно сходить да проверить, что же сложено в зимовье, которое истово охраняли тати.

Он уже встал возле низкой двери, похожей на вход в звериную нору, когда Петр крикнул:

— Один-то не ходи. Подожди-ка.

Качеда издал звук, означавший, наверное, досаду, но маленький, юркий, нетерпеливый – мудрости и осмотрительности ему не хватало. Лет осьмнадцати, не боле, прикинул Петр.

— Пойти, – буркнул вогул.

Потянул за веревку, что служила ручкой, залаяли оголтело псы, дверь заскрипела… Петр, уловив в том скрипе какой-то иной невнятный звук, со всего маху ударил вогульского княжича по ноге. Тот упал, не удержавшись, на деревянную колдобину, а над головой его пролетело что-то быстрое, огненное. Выстрел разорвал морозный воздух, и рядом раздался вскрик.

* * *

— Пумасипа^[36], – сказал Качеда позже, когда обладателя огненного боя, не дожидаясь, пока он выстрелит вновь, схватили Петр и молодой вогул. Когда разожгли костер, вскипятили воду, добавив туда овса и вяленой рыбы, когда отпили из фляжки, что висела на поясе Оглобли, и принялись вспоминать только что произошедшее под гневное мычание связанного злодея.

— Ежели бы Петяня сплоховал, тебе бы… несладко бы тебе, Качедка, пришлось. Молодец, Петяня! – поддержал его Трофим и хлопнул казака по плечу.

— Отправился бы в мир духов, да там и жил, – богохульничал Качеда. – Отец бы не пожалел мне ни лука, ни копья, ни оленей.

Русские срамить его не стали: попов нет, чтобы проповеди читать.

В землянке отыскали награбленное, да не все: лучшие лисы, соболя, бобры исчезли. Под слоем снега Качеда отыскал собачье дерьмецо и следы нарт.

Связанный тать – тот, что палил из пищали в Качеду, – оказался то ли вогуличем, то ли еще кем. По-русски и по-вогульски не говорил, только мычал и стонал жалостно.

— Говори, где рухлядь, – пнул его под ребро Трофим. Жалости к таким людишкам у него отродясь не было.

— М-мы-ы, – отозвался пленник.

Качеда повторил вопрос по-своему. Один из его людей, говоривший по-татарски да по-зырянски, тоже спрашивал пленного, а тот все мычал.

— Ить, свихнулся, что ль? – пробурчал Трофим.

Погоня, схватка с татями, синяки, ожоги да ушибы – многое перенесли, а ворованное куда-то исчезло.