Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Дарьица вдруг поумерила шаг да обернулась резко. Басурман и в кузню зайти не успел. Засыпал вечером, ворочался. Старик-хозяин давно храпел – так, что тряслись стены. А он все перекладывал мыслишки из одной стороны в другую, а потом понял, что со ртом его чего-то случилось, с губами. Пощупал пальцами под усами длинными, под бородой. Все верно, улыбался. Басурман, посланный Дарьице самим Богом. Смехота! * * * Дюка отправили с подвернувшимся отрядом атамана Кротова в Верхотурье. Вывели из темницы, а попросту погреба, рытого в левой башне острога, а тать кричал, бился в конвульсиях и обещал всем удушить. Плюнули ему вослед и забыли. Тем же днем Трофим велел похоронить подельников татя. Христианский долг велел предать земле всякого усопшего. Но когда казаки вернулись к тому месту, где Петр уложил в схватке татей, увидали: от них остались кости да клочья одежи. Вырыли в снегу ямину, убрали кости и черепа – один из них исцарапан был чьими-то настойчивыми зубами. Петр и Афоня отыскали камни покрупнее, их немало громоздилось по берегам малого притока Туры, водрузили сверху. Хотя звери и так сотворили с татями все, что им было надобно. Но так повелось: зимою мертвецов засыпали камнями, не землей. — Упокой, Господи, души усопших раб Твоих, – бормотал Афонька, и Петр чуть слышно вторил ему. На душе скребли кошки. Все ж он, Петр Страхолюд, убивец. На его стороне правда, на их – зло, да вдруг на Страшном суде сочтут и это грехом? Рыло отыскал в сугробе саблю с бирюзой на рукояти, гикнул, покрутился на месте: такая стоила немало. — Петру Страхолюду отдай. Его добыча. Десятник Трофим всегда был честен и справедлив со своими людьми. Все знали: спорить, наушничать, выпрашивать себе подачку не надобно. — Его? Опять его? Серебро, сукнецо, девка синеглазая – да еще и сабля! Не много ли Страхолюду чести! И о других людях подумать надобно. А то… Рыло вложил в последнее «а то» весь свой нахрап и всю обиду. Трофим, крутивший в руках сабельку с бирюзой, поперхнулся. — Егорка, ты много на себя не бери! Ежели не помнишь, из какого дерьма я тебя вытащил, так в башке дырявой поройся. Ты еще слово мне поперек говорить будешь… Все замолкли. В таком гневе Трофима редко видели. Петр водрузил на могилу еще один камень и подошел к товарищам. — Пусть возьмет саблю. Ему нужней. А Рыло, получив из руки десятника вожделенную добычу, буркнул что-то похожее на благодарность и пошел вперед, не замечая косых взглядов. — Трофим, ты бы его отправил куда… В Тобольск, Енисейск – там людишек-то не хватает, – сказал Афонька. — Покумекаю, – ответил Трофим. И всяк знал: десятник недоволен. * * * Завьюжило, замело Рябиновый берег. Трофим разрешил отдыхать – пить пиво, есть солонину, играть в зерни, да не на деньги. Казаки веление его выполняли с душою. Рыло с другом упивались так, что орали ночью непотребные песни и требовали скоморохов – во хмелю и молчаливый Пахомка был буен. Домна и Афонька днем звали гостей, а ночью тревожили округу: мужики ловили бабьи крики и ворочались. Старый Оглобля мочил усы в медовухе, рассказывал про Ермака да его последний поход, в коем он участвовал отроком, про плавания пинежанина Леонтия, про Пантелея Пянду, ходившего в тунгусские земли. Ромаха сулил, мол, я еще и не туда доберусь, Богдашка просил все новых и новых баек. |