Книга Рябиновый берег, страница 75 – Элеонора Гильм

Петр слышал их разговор – дверь меж избами держали открытой. Но сейчас было ему не до казацких россказней. Синеглазая спала. Лицо ее стало совсем бледным – будто кто кровушку выпил. Под глазами лежали тени. Вторую седмицу не смеялась, не плясала, не злилась, не хлопотала по хозяйству – все лежала тихонько, иногда стонала или бормотала какой-то бред.

Страхолюд сидел возле хворой, выстругивал деревянные ложки. От березы шел такой запах, сочный, летний, что он поднес заготовку к самому носу. Нютка заворочалась, сбросила одеяльце, мелькнула белая нога – выше нужного задралась рубаха. И Петр сглотнул слюну.

— Чего же ты, девка?

Он отложил недоделку – время найдется, не к спеху. И ложек, и мисок за зиму он наделал с лихвой, учил братца, а тот всякий раз убегал.

Петр не терпел безделья: от него худые мысли и пакости, человек занятый всегда чурается уныния, про маету забывает. Да только все лишь уговоры – себя не обманешь.

Петр встал, застегнул щеколду на двери, из коей мог явиться братец иль Богдашка. А то малы´е чего лишнего увидят.

— Ежели это снадобье не поможет… Оглобля – редкостный искусник. Кого только на ноги не ставил.

Он бормотал то, что приходило на ум. И состоянье такое было непривычным.

Девка закашлялась глухо, будто кто-то изнутри драл ее когтями.

— Медведи-то знаешь, какой жир к зиме набирают. Этого мы еще по осени добыли – повадился к острогу нашему ходить. Так и лошадей задрать мог.

Миску с водой в печь, нагреть. Туда кувшинчик – и скоро твердый жир обращался в мягкий. Засыпать чего-то желтого и вонючего – что в том порошке – не знал, да и не хотел знать. Снадобье готово.

А дальше предстояло самое сложное дело. Петр с руганью помянул Домну, что ушла в загул и не явилась смотреть за синеглазой.

— Сказывает Оглобля, что медвежья выносливость к человеку переходит. Согревается он до самого нутра, до костей, до крови. И ты согреешься.

Петр расшнуровал девкину рубаху – того было недостаточно, но снимать не решился, только приспустил с плеч – и принялся мазать холодную, чуть влажную от испарины плоть.

Шея, тонкая, лебяжья… От подбородка до самых ключиц намазать – так велел старый Оглобля.

Девка очнулась. Как от ключиц пошел ниже, да с жиром, от коего шел нутряной, не самый лучший дух, сразу открыла очи. Поморгала недоуменно ресницами – Петр и вымолвить ничего не успел – и опять спрятала синее, небесное.

Рука его спускалась все ниже, к ложбинке меж грудей, к мягкому животу, к пупку. Да на том остановился. Жир медвежий растекался по гладкой коже, пальцы дрожали, дыхание его становилось все тяжелее.

Вот оно, изнуренье для мужика – девичье, зазывное совсем рядом. Наклонись, вдохни, испей до капли…

— Чего ж со мною? – спросил он то ли у Спасителя, что взирал на распутника ясным взглядом, то ли у святого Петра, то ли у вьюги, что разыгралась за окном.

Петр перевернул девку на живот, осторожно, будто могла она сломаться или рассыпаться. Через спину ее проступал хребет – в болезни отощала. Но руки его тряслись, будто у старика, особливо когда поправлял рубаху и задел мягкое.

— М-м-м… – сказала она потом, когда Петр уже обтер лишний жир тряпицей, положил на спину, вернул рубаху на положенное ей место, прикрыв все белое да сладкое.

— Чего ты?

— М-м-муж, – неожиданно сказала она, видно, и в бреду маясь об извечном девичьем.